Гроб - Арно Штробель

— Понял, спасибо, — и положил трубку.

— Словно услышав про наши догадки: доктор Ляйенберг пришёл в себя. Он в состоянии говорить.

Менкхофф вскочил на ноги.

— Ну наконец-то хоть одна хорошая новость. Поехали.

На дорогу от Вальтер-Паули-Ринг до университетской клиники на Керпенерштрассе с включённой мигалкой ушло неполных пятнадцать минут. Ещё через десять минут они вошли в палату реанимационного отделения.

Ляйенберг был подключён к нескольким капельницам. Его голова, подобно чалме, была обмотана толстым слоем бинтов. Кожа лица казалась такой же белой, как простыня, — тонкая, почти прозрачная.

Менкхофф и Райтхёфер подошли к кровати. Менкхофф скользнул взглядом по приборам и мониторам.

— Выглядит устрашающе. Как вы себя чувствуете?

Голос Ляйенберга прозвучал на удивление твёрдо:

— Похоже, знакомство с Евой Россбах не слишком полезно для моего здоровья. Мне сказали, что её якобы похитили. Я в это не верю.

— Что вы имеете в виду? — спросил Менкхофф, хотя в тот же миг уже предчувствовал, что именно скажет психиатр.

— Я почти уверен, что обнаружил у госпожи Россбах явные признаки ДРИ. Точнее сказать — испытал их на собственной шкуре.

— Признаки чего?

— Диссоциативного расстройства идентичности. В теле госпожи Россбах существуют как минимум две личности. Одна из этих двух личностей и ударила меня. И я уверен, что это была не Ева.

— Что? Она вас… и что значит — это была не Ева Россбах, которая вас ударила? Она — и одновременно не она?

— Я понимаю, это сложно осмыслить, но в теле госпожи Россбах сосуществуют по меньшей мере две совершенно разные личности. Это как если бы два абсолютно непохожих друг на друга человека делили одно тело.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Этот феномен встречается довольно редко и возникает лишь в тех случаях, когда в раннем детстве имело место массированное физическое или сексуальное насилие — или и то, и другое. Это последний рубеж самозащиты. Душа таких детей ранена настолько глубоко, что они погибли бы, не произойди этого расщепления.

С момента расщепления вторая личность берёт на себя управление всякий раз, когда возникают определённые ключевые ситуации. Например, если в случае сексуального насилия появляются первые признаки надвигающегося изнасилования — первичная личность, так называемый хост, мгновенно отступает. А другая, личность-жертва, выходит на первый план, принимает управление на себя. Она перенесёт всё, что произойдёт, а хост ничего об этом не узнает. Когда всё заканчивается, личность-жертва вновь отступает, хост внезапно возвращается — и понятия не имеет, что случилось за это время.

— Эти две личности знают друг о друге? — спросила Райтхёфер.

— По-разному. Иногда они знакомы между собой, иногда лишь одна личность знает о существовании другой, а бывает и так, что обе не подозревают друг о друге.

— Всё это звучит крайне необычно, — сказал Менкхофф. — Вот что мне хотелось бы понять: откуда вы знаете, что вас ударила именно другая… личность внутри Евы Россбах?

— Было несколько недвусмысленных признаков, но самый главный вот какой: я при всём желании не могу вообразить, чтобы та Ева Россбах, которую я узнал, сказала мне — цитирую: «Пошёл в задницу, мозгоправ хренов».

— Она так сказала? Вы правы, я тоже не могу себе этого представить. Но что именно произошло сегодня днём в вашем кабинете?

Ляйенберг изменил положение тела и болезненно поморщился.

— Ева пришла ко мне на приём, потому что хотела поговорить о своём брате.

В этот момент дверь отворилась. В палату вошёл врач в сопровождении медсестры в мятно-зелёной форме. Увидев Менкхоффа и Райтхёфер, он замер.

— Добрый вечер. Могу я поинтересоваться, кто вы…

— Бернд Менкхофф, уголовная полиция Кёльна. Это моя коллега Ютта Райтхёфер. У нас есть несколько вопросов к господину Ляйенбергу.

Врач прошёл к изножью кровати и поднял взгляд на два монитора над изголовьем, по экранам которых бежали мерцающие линии.

— Будьте добры, покороче. У доктора Ляйенберга тяжёлая травма черепа.

— Разумеется, доктор.

Менкхофф выжидал, наблюдая, как врач манипулирует с капельницами и делает пометки на листке, закреплённом в планшете. Закончив, врач бросил взгляд в сторону Райтхёфер.

— Прошу вас, продолжайте.

Однако Райтхёфер покачала головой.

— Спасибо, мы подождём.

Вскоре врач и медсестра покинули палату. Ляйенберг заговорил вновь, без всякого понуждения.

— Убеждённость Евы в том, что её брат жив, не слишком меня удивила. Это вполне в её характере — не желать отпускать одного из немногих людей, которых она любила.

Такие люди, как Ева, нередко выстраивают собственную параллельную реальность, в которой жизнь прекраснее, а всё дурное, через что они прошли, попросту не существует. Если они занимаются этим достаточно долго, границы двух миров начинают размываться. И они уже не способны чётко различить, что есть реальность, а что — лишь мечта.

Он сделал паузу и продолжил.

— Итак, Ева рассказала мне о своём брате и о том, каким ужасным было его детство. У меня сразу возникло подозрение, что сама Ева могла быть жертвой жесточайшего насилия, однако она категорически это отрицала.

Она поведала мне, что, по её убеждению, накануне предполагаемой гибели Мануэля в результате несчастного случая она, будучи ребёнком, видела нечто, что убедило её — он не утонул. Но что именно это было, она вспомнить не могла.

Я предложил ей попробовать гипноз, поскольку видел в этом также шанс выяснить, подвергалась ли она насилию. Она согласилась. Для такого тревожного человека, как Ева, это уже само по себе свидетельствовало о том, насколько важно ей было вспомнить тот день.

Менкхофф глубоко вздохнул, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство.

Он тянет время, а мы не знаем, где Ева.

Райтхёфер, видимо, уловила его состояние, потому что мягко прервала Ляйенберга:

— Доктор Ляйенберг, пожалуйста, не поймите неправильно, но время не ждёт. Мы до сих пор не знаем, где сейчас находится Ева Россбах. Не могли бы мы перейти непосредственно к тому моменту, когда на вас напали?

— Да, я как раз к этому подходил. Итак, я начал сеанс гипноза. И в тот самый момент, когда мне показалось, что она погрузилась в полудрёму, она вдруг открыла глаза и встала.

Он на мгновение прикрыл веки, словно заново переживая случившееся.

— Я заметил, что вся её осанка, все движения стали какими-то иными — не такими, как прежде. Я спросил, что происходит. Она посмотрела на меня — и произнесла тот самый любезный комплимент насчёт мозгоправа.

Затем подошла к моему письменному столу и замерла