Чужой - Арно Штробель
— Хорошо. — По голосу слышно, чего ему стоит сдерживаться. — Должен признать, мне очень любопытно взглянуть на этого Эрика. Ладно. Завтра вам сообщат, когда сядет самолёт, и Гэвин заберёт вас от дома на лимузине. Всё ясно?
— Да. Спасибо, папочка.
Я отключаюсь и возвращаюсь в гостиную. Эрик сидит на диване, медленно вращая в ладонях чашку с кофе. Не знаю, сколько он успел услышать.
Я сажусь рядом. Жду, что он посмотрит на меня, но он не смотрит. Лишь когда я начинаю говорить, поворачивает голову.
— Завтра, — говорю я. — Отец присылает самолёт. Если повезёт, через двадцать четыре часа он будет здесь. И тогда всё кончится. Из Австралии ты сможешь без риска связаться с полицией. Туда руки Габора точно не дотянутся.
Я улыбаюсь Эрику, но лицо его остаётся неподвижным.
— А даже если бы и дотянулись, — продолжаю я, — его связи всё равно ничто по сравнению со связями моей семьи.
— Как утешительно.
Он качает головой.
— Я никогда не хотел ехать в Австралию. Ты, конечно, этого не помнишь, но мы не раз об этом говорили. Тогда ты была со мной согласна. Ты не раз говорила, что твоя семья разрушит наши отношения за считаные недели. А теперь у нас и отношений-то толком нет. Как ты думаешь, каковы шансы, что там мы сумеем что-то восстановить?
Я хочу возразить, но он останавливает меня лёгким движением головы.
— Я понимаю, что в нашей ситуации это лучший выход. Я не идиот. Но там я потеряю тебя окончательно.
Я по привычке хочу сразу возразить, но не нахожу слов. Моим чувствам к нему нет ещё и полнедели. Его чувствам ко мне — почти год. Если, конечно, всё, что он говорит, правда.
Иногда я всё ещё в этом сомневаюсь. Но не сейчас.
Будто моё молчание подтверждает его страхи, Эрик снова отворачивается.
— Ты раньше упомянула Мэттью.
— Да. Потому что сказала папе, что между нами всё кончено.
— Его ты помнишь?
Вот, значит, что его мучает.
То, что по какой-то необъяснимой причине из моей памяти исчез только он. Что для всех остальных место в ней сохранилось.
Я бы отдала что угодно, лишь бы понять почему. Что стало спусковым крючком. Какое именно потрясение, какая травма связаны с этим человеком — или с тем, что между нами произошло.
Надо же, я даже дословно помню объяснение доктора Шаттауэра.
Только теперь я уже не могу представить Эрика жестоким. Зато, к несчастью, знаю, что существует жестокая Джоанна — та, о которой ещё совсем недавно сама ничего не знала.
— Да, Мэттью я помню, — тихо говорю я. — И не сказать, чтобы с удовольствием.
До конца дня это чувство никуда не уходит.
Эрик мрачно молчит и раз за разом просматривает на ноутбуке видео с заявлением террористов. На мои попытки подбодрить его — напомнить, что завтра к этому времени мы, скорее всего, уже будем в самолёте и весь этот кошмар останется позади, — он отвечает лишь усталой, едва заметной улыбкой.
Возможно, дело в том, что мои собственные слова и мне кажутся не слишком убедительными. Почти всё моё внимание приковано к звукам с улицы. Каждая машина, сбавляющая скорость у дома, заставляет сердце биться чаще.
В какой-то момент я слышу снаружи мужские голоса и понимаю, что всё это время задерживала дыхание, лишь когда у меня начинает кружиться голова. Но мужчины уже проходят мимо, и вскоре их шаги и голоса стихают.
Чем ближе вечер, тем больше Эрик замыкается в себе.
Постепенно до меня доходит почему: его жизнь рушится на глазах. Не только я перестала быть в ней точкой опоры. Он одновременно теряет работу и дом, а вдобавок его, должно быть, не отпускают вчерашние картины.
В гостиной темно. Несмотря на сгущающиеся сумерки, я так и не включаю свет.
Спустя некоторое время я снова сажусь рядом с Эриком на диван и обнимаю его. Чувствую, как напрягаются его мышцы. Он качает головой и мягко, но решительно отстраняет меня.
— Не надо.
Я стараюсь не показать, как меня ранит его отказ, — вопреки всякой логике.
— В Мельбурне всё будет лучше, чем ты думаешь, — шепчу я. — Нам вовсе не обязательно жить в семейном поместье, есть и другие варианты. Кроме того…
Меня прерывает звонок мобильного. Номер кажется смутно знакомым. Это не Надин. Это…
— Габор.
Эрик уже взял телефон. Свет экрана падает на его лицо, делая его ещё бледнее.
Я протягиваю руку. После короткого колебания он вкладывает телефон в мою ладонь. И кивает.
— Фрау Берриган! — В голосе Габора звучит такое облегчение, будто он и правда рад меня слышать. — Как вы себя чувствуете?
— Я… мне нехорошо, — запинаясь, отвечаю я и одновременно включаю громкую связь.
— Мне очень жаль это слышать. Значит, вы всё ещё не получили никаких вестей от Эрика?
— Нет.
Наверное, это лучше всего говорит о моём состоянии: стоит мне перестать сознательно сдерживать слёзы — и я тут же начинаю плакать.
— Вам что-нибудь известно? — всхлипываю я. — Вы знаете больше?
— К сожалению, нет. Но надежду терять нельзя.
Он прочищает горло.
— Скажите, фрау Берриган, полиция к вам тоже приходила?
Я быстро переглядываюсь с Эриком. Солгать? Или сказать правду? Если Габор распорядился следить за домом, ему известно, что я здесь и что ко мне сегодня уже дважды приходили.
Эрик едва заметно качает головой.
— Нет, — шепчу я. — Меня ведь и самой нет дома. Но я говорила по телефону с одним полицейским, потому что хотела узнать, не появилось ли новостей.
— Понимаю. — Голос Габора становится задумчивым. — И где же вы сейчас, фрау Берриган? Есть рядом кто-то, кто о вас позаботится?
— Я у друзей, — отвечаю я, возможно, слишком поспешно. Но множественное число — удачный выбор. — Они прекрасно обо мне заботятся. У меня есть всё, что нужно.
— Это утешительно слышать.
Голос Габора становится чуть тише.
— Но вам следует быть готовой к тому, что полиция ещё раз с вами свяжется. Сегодня днём ко мне приходили несколько сотрудников. Кто-то изложил им нелепую теорию, будто моя компания может быть причастна к теракту.
Он коротко смеётся.
— Очень хотел бы знать, как они до этого додумались. Думаю,
