Чужой - Арно Штробель
Мужчина начинает говорить — и я не верю своим ушам: он говорит на безупречном немецком, без малейшего акцента.
Он говорит о великом деянии во имя защиты арабских братьев и освобождения святых мест. И о деянии возмездия.
— Вы поддержали американских мясников, когда они обрушились на нас. Тем самым и вы убили наши семьи. Вы бомбили наши города, принесли нам страх и страдания. Вы чувствовали себя в безопасности, вдали от горя и смерти. Но этому пришел конец. Теперь и вы узнаете страх. И вы увидите, как умирают ваши женщины и дети. Страх будет сопровождать вас повсюду. Потому что теперь будут гореть и ваши города, а ваши вокзалы и аэропорты — взрываться. И вы ничего не сможете с этим сделать, потому что мои братья наводнят вашу страну. Мы принесем вам единственно истинную веру. Уверуйте — или умрете.
Он произносит что-то еще, но я уже почти не вслушиваюсь.
Мысли в голове несутся все быстрее, и я пытаюсь понять, как Габор может поддерживать то, что только что прозвучало с экрана.
С той минуты, как мне впервые пришло в голову, что он может быть замешан в этой истории, моя ярость лишь росла. Стоит вспомнить, что он сделал со мной, с нами за последние дни, как не раз пытался убить нас обоих…
Но если он и вправду связался с этими людьми, причина может быть только одна: деньги и власть. Большие деньги. Большая власть.
Не знаю, доводилось ли мне когда-нибудь в жизни испытывать хотя бы отдаленно подобное презрение, какое я чувствую сейчас к Габору.
Видео заканчивается.
Йоанна в оцепенении откидывается на спинку дивана.
— Этого просто не может быть.
— Может. И Габор в этом замешан. Но чего я не понимаю все больше — почему он хочет убить нас? Какое мы вообще имеем ко всему этому отношение? Это не укладывается в голове.
Некоторое время мы молчим, каждый погруженный в свои мысли.
Наконец Йоанна подается вперед, захлопывает ноутбук и поворачивается ко мне.
— Есть кое-что, чего я понимаю еще меньше. Почему я не могу тебя вспомнить?
https://nnmclub.to
ГЛАВА 35
В Мельбурне сейчас чуть больше двух ночи, но меня это больше не касается.
Я даю телефону звонить — долго, настойчиво, безжалостно. Пока наконец в трубке не раздаётся щелчок, шорох и сонный голос отца:
— Джо? Это… ты?
От облегчения мне хочется разрыдаться, и в ту же секунду мне становится за это стыдно.
Сейчас я снова проваливаюсь в старую схему, по которой жила всегда: если становится трудно — звони папе. Я так отчаянно хотела это перерасти.
Но сейчас ещё отчаяннее хочу выжить.
— Я возвращаюсь домой, пап. Пожалуйста, пришли за мной. Как можно скорее.
— Что? — По голосу слышно: он мгновенно проснулся. — Джо, девочка моя, наконец-то. Это замечательно. Конечно, мы тебя заберём. Завтра рано утром я сразу отправлю Гэвина…
— Не завтра. Сейчас.
Собственный голос режет мне слух. В нём — его интонации, его манера не просить, а распоряжаться. Слишком поздно я добавляю:
— Пожалуйста.
Но и это пожалуйста звучит жёстко.
— Что случилось?
Отец не глуп. Я с самого начала знала, что он спросит именно это. На секунду задумываюсь, потом решаю сказать ему половину правды. Я слишком хорошо его знаю: стоит ему заподозрить, что его драгоценной дочери что-то угрожает, — и он не станет медлить ни секунды.
— Ты ведь слышал о теракте на мюнхенском вокзале? Здесь творится чёрт знает что. Все боятся, что это только начало.
Этого мало, чтобы объяснить мою внезапную спешку, но настоящую причину я не стану обсуждать по телефону ни при каких обстоятельствах.
— Сегодня утром возле моего дома крутились какие-то подозрительные типы. Может, совпадение, но… неважно. Я хочу выбраться из этой страны. Как можно скорее. Лучше — прямо сейчас.
Несколько секунд отец молчит. Потом я слышу скрип, шаги и звук закрывшейся двери.
— Да, конечно. Мюнхен. Мы все об этом слышали. Хорошо, слушай. Гэвин вылетает самое позднее через два часа и возьмёт с собой охрану. Будь готова. Я сообщу, когда тебя заберут.
— Хорошо.
Быстрее не получится — я это понимаю. И всё же страх глухо пульсирует во мне: а вдруг к тому времени, как самолёт прилетит, будет уже поздно?
Полёт займёт не меньше двадцати двух часов. Частному джету придётся хотя бы раз сесть на дозаправку — скорее всего, в Дубае. И внезапно это кажется мне невыносимо долгим. Будто ещё один день нам просто не пережить.
Нам.
— Пап? Я возьму с собой ещё одного человека. Ты должен об этом знать.
Он глубоко вздыхает.
— Того парня, о котором ты говорила в прошлый раз?
— Да. Эрика.
Короткая пауза.
— Меня это не устраивает.
Если я сейчас дам слабину, я проиграю. Я знаю отца: всерьёз он воспринимает только тех, кто не отступает, кто осмеливается ему противостоять.
Поэтому я вкладываю в голос всю решимость, на какую способна.
— Он поедет со мной. Если ты не готов это принять, можешь вообще не присылать самолёт.
Отец откашливается.
— А как же Мэттью?
— Никак.
Теперь я нашла нужный тон — тот, после которого не спорят.
— Мэттью в прошлом. И я уверена, его сердце от этого не разобьётся.
Как будто именно это могло бы волновать отца больше всего.
Он снова молчит несколько секунд. Я уже жду удара в ответ, но отец неожиданно спрашивает:
— Этот Эрик действительно так много для тебя значит?
— Да.
Я вслушиваюсь в собственное да и понимаю, что сказала правду. Закрываю глаза, прежде чем продолжить, — сама не зная, правдой ли окажутся следующие слова.
— Мы помолвлены.
Я слышу, как отец резко втягивает воздух. Между нами добрых шестнадцать тысяч километров, но я почти вижу его: как сходятся на переносице брови, как жёстко сжимается рот.
— Ты принимаешь такие решения, даже не поговорив со мной?
Меня не запугает этот опасно тихий голос.
— Да. Потому что это личное решение.
— Личное, значит.
— Именно.
Я прекрасно понимаю: у этого разговора будет неприятное продолжение, как только мы окажемся в Австралии. Отец пустит в ход всё, чтобы отговорить меня от намерения выйти замуж за человека, которого он сочтёт никем.
Но тогда это уже не будет иметь значения.
