Сущность - Арно Штробель
— Ага, — ответил мужчина — на рукописной бумажке у звонка значилось «В. Мертен» — и с нескрываемым неудовольствием уставился на удостоверение Менкхоффа.
— Здесь проживает доктор Йоахим Лихнер? — спросил я, стараясь не выдать нетерпения.
— А у вас тоже такое есть? — Он кивнул на удостоверение Менкхоффа. Я кивнул. После того как я тоже предъявил документы, В. Мертен спросил:
— И? Что вам от него нужно?
— Ничего, — ответил Менкхофф прежде, чем я успел раскрыть рот. — Доктор Лихнер со вчерашнего дня находится под арестом. Мы хотели бы осмотреть его квартиру. Ключ у нас есть.
— Под арестом? Ага. И за что?
— Вас это не касается.
В. Мертен расставил ноги пошире и скрестил руки на груди — жест получился довольно мучительным, поскольку руки были слишком коротки, чтобы с комфортом их скрещивать.
— И что? Ордер на обыск?
— Вы — владелец дома? — спросил Менкхофф, и я уловил в его голосе подспудный тон едва сдерживаемого раздражения.
— Квартиросъёмщик.
— Тогда и постановление об обыске вас не касается.
Менкхофф сделал шаг вперёд, но В. Мертен, судя по всему, не видел причин освобождать проход. Что было весьма неразумно с его стороны. Я заметил, как на скулах моего напарника проступил багровый румянец.
— А ну убирайтесь с дороги, клоун! — рявкнул он на мужчину с такой громкостью, что В. Мертен отскочил в сторону с прытью, какой я от этого маленького толстяка никак не ожидал.
Когда мы поднимались по лестнице на второй этаж, внизу с грохотом захлопнулась дверь квартиры.
— Мы что, теперь окружены исключительно психопатами? — проворчал Менкхофф, когда мы остановились перед верхней дверью, и вставил ключ в замочную скважину. Подошёл.
Квартира была застелена бежевым велюровым ковролином. Гостиная площадью около тридцати квадратных метров была подчинена чёрному мягкому гарнитуру из какой-то приятной на вид ткани, который, словно крепость, господствовал в центре комнаты.
Стены были оклеены фактурными обоями под покраску — три из них в светло-жёлтый тон, одна — в густой тёмно-красный. Несколько без рамочных репродукций изображали фигуры, абстрагированные до полной неузнаваемости, в сюрреалистических декорациях.
Комод и большой шкаф — оба из светлого дерева, по-моему, буковые, с застеклёнными дверцами — дополняли обстановку. В центральной секции шкафа на открытой полке стояли книги — судя по корешкам, медицинская литература.
Мансардное окно, широко прорезавшее скат крыши, беспрепятственно впускало в комнату дневной свет, придавая цветовой композиции завершающий, летний штрих. В отличие от развалюхи на Цеппелинштрассе, эта квартира была вылизана до стерильности, а мебель — очевидно, относительно новая.
В целом квартира выглядела совершенно не так, как я представлял себе жилище человека вроде Йоахима Лихнера.
Менкхофф, похоже, испытывал те же чувства, потому что заметил:
— Готов поспорить — Лихнер снял квартиру с мебелью.
Мы ещё с минуту стояли на пороге гостиной, оглядываясь. На Цеппелинштрассе всё дышало мрачными тайнами, запустением и тленом. А здесь, среди свежих красок и умиротворённой атмосферы, невозможно было поверить, что в обоих договорах аренды стоит одно и то же имя.
Менкхофф первым сумел стряхнуть оцепенение.
— Берёшь на себя гостиную, Алекс?
Первое, что я обнаружил в комоде, — альбом, набитый газетными вырезками о деле Юлианы Кёрприх. В первой половине статьи по большей части строились на домыслах, а кричащие заголовки призывали родителей Ахена и окрестностей ни на минуту не спускать глаз с детей. Ближе к концу фокус всё больше смещался на психиатра, которого одна газета окрестила «Доктор Смерть». Через две страницы кличку подхватили все остальные.
Последняя статья сообщала об обвинительном приговоре Лихнеру. А под ней кто-то вывел синей шариковой ручкой: Я думал, ты ни в чём не виноват.
Почерк был корявый, без каких-либо росчерков и завитушек — я предположил, что писал мужчина. Некоторое время я всматривался в эти строки, пытаясь понять их смысл.
Кто это написал? И что значит — «думал»?
Я положил альбом рядом с собой на пол и продолжил обыскивать ящики и отсеки комода, но ничего больше, что представляло бы для нас интерес, не нашлось.
Осмотрев в комнате все места, где что-либо могло лежать или быть спрятано, я вышел из гостиной и прошёл по коридору в помещение напротив — по всей видимости, кладовую площадью около десяти-двенадцати квадратных метров, забитую коробками разных размеров. На некоторых чёрным маркером были выведены буквы. Имелась, например, коробка «A–B», а на ней стоял картонный ящик поменьше — «O–Q».
Я окинул взглядом этот хаос. У нас от силы двадцать минут, если мы не хотим столкнуться с Йоахимом Лихнером в его собственной квартире. Как прикажете за такое время хотя бы бегло заглянуть во все коробки?
Шум за спиной заставил меня обернуться. Это был Менкхофф — он вышел из комнаты рядом с гостиной.
— В спальне ничего интересного. У этого типа даже порножурнала в тумбочке нет.
— Зато здесь работы хватит. — Я указал в глубь комнаты. Менкхофф окинул взглядом штабеля коробок и кивнул.
Первой я взял одну из подписанных коробок — «G–I». Крышки были так плотно вставлены одна в другую, что пришлось повозиться, чтобы их разъединить. Когда мне это наконец удалось, я увидел, что коробка до самого верха заполнена оранжевыми подвесными папками.
Я вытащил верхнюю. На обложке было отпечатано: ДОКУМЕНТАЦИЯ ПАЦИЕНТА, а строчкой ниже значилось слегка витиеватым женским почерком: Б. Харманн. Я раскрыл папку — даты в истории болезни Бернадетты Харманн свидетельствовали о том, что она относится ко времени до осуждения Лихнера.
Менкхофф, по-видимому, пришёл к тому же выводу, потому что воскликнул:
— Он что, совсем рехнулся — держать такие коробки просто без присмотра? Про врачебную тайну не слышал, что ли?
— Видимо, он не рассчитывал, что кто-то будет рыться в его квартире без спроса, Бернд.
— Да какая, к чёрту, разница! Медицинские карты должны храниться под замком, и точка.
Я бесцельно полистал несколько папок, потом отодвинул коробку в сторону и взялся за следующую. Она тоже была набита оранжевыми регистрами. Бегло заглянув внутрь, я придвинул её к стене.
За ней обнаружился картонный ящик поменьше. На нём тоже была надпись чёрным маркером, причём корявый почерк очень напоминал тот, которым был прокомментирован последний газетный материал в альбоме из гостиной. Но в отличие от остальных коробок, здесь были написаны не две-три буквы, а
