Сущность - Арно Штробель
— Что вы о нём думаете?
Тут она выпрямилась.
— Это случайно не из-за ссоры, которая произошла между ними осенью?
— Какой ссоры?
— Значит, дело не в ней?
— О ссоре между фрау Бертельс и доктором Лихнером нам до сих пор ничего не известно. Когда именно это произошло и из-за чего?
— Ну, мы каждый год в октябре устраиваем небольшой соседский праздник на разворотном круге — так сказать, проводы лета. Каждый приносит что-нибудь: салаты, что-то для гриля, напитки… уютные посиделки среди соседей. В прошлом году фрау Бертельс на этом празднике отпустила крайне оскорбительное замечание в адрес подруги доктора Лихнера. Он это услышал и совершенно потерял самообладание. Повысил голос и назвал её выжившей из ума нахальной старой каргой.
— Что?! Довольно бурная реакция для психиатра, — заметил я.
Она кивнула.
— Думаю, она по-настоящему испугалась. Она расплакалась и тут же ушла с праздника. С тех пор они не обменялись ни единым словом.
Она подождала, пока я всё запишу.
— Мы потом обсуждали это, и Ханс — мой муж — сказал, что психиатр тоже человек и ему тоже должно быть позволено проявлять чувства.
Тень улыбки тронула уголки её губ.
— Он сказал, что она ещё легко отделалась. Если бы она так высказалась обо мне, от него она услышала бы совсем другое.
Возникла короткая пауза, потом она склонила голову набок и посмотрела на меня.
— Скажите, господин комиссар, а вы и у других соседей расспрашиваете обо мне и моём муже?
Вполне логичный вопрос, — подумал я. И прозвучал он ни раздражённо, ни недружелюбно.
— Нет, я этого не делаю, фрау Лайстроффер. Речь идёт только о фрау Бертельс и докторе Лихнере.
— И почему же эти двое так вас интересуют, если позволите спросить?
— Речь идёт о показаниях, которые они дали. Большего я, к сожалению, сказать не могу. Надеюсь, вы понимаете.
ГЛАВА 25.
23 июля 2009 года.
Мы спускались вниз на лифте для посетителей. Кабина была настолько просторной, что в ней свободно разместились бы две передвижные больничные каталки бок о бок.
— Эта история начинает действовать мне на нервы, — процедил Менкхофф. — Что за чертовщина вообще происходит?
— Понятия не имею, — ответил я, — но то, что этот Дич работает именно в том отделении, где якобы родилась дочь Лихнера, не может быть совпадением. Готов поспорить — он причастен к фальшивой справке. Либо эта Сузанна Трумпп ему помогала, либо он каким-то образом завладел её паролем, что, по-моему, вероятнее. Она не может не знать, что в системе видно, кто именно вносил данные.
— Сейчас выясню, кто этот тип и за что сидел.
— Его ведь освободили раньше Лихнера — может, он хотел ему за что-то отомстить?
— И ради этого идёт на такие ухищрения, рискуя снова загреметь за решётку? Ни за что.
— Но ты же лучше всех знаешь, что Лихнер способен довести человека до белого каления. Если представить, что он годами изводил сокамерника своими штучками…
Мы добрались до первого этажа. Двери лифта бесшумно разъехались в стороны. Менкхофф не стал развивать мои догадки — вместо этого извлёк из кармана мобильный и позвонил в управление.
Он попросил соединить его с Бирманн, и попросил её навести справки о Диче и кратко изложил то, что нам удалось выяснить. К тому моменту, когда он завершил разговор, мы уже мчались по Парижскому кольцу в направлении Кольшайда.
— Ну, что она говорит?
— Лихнера скоро придётся отпустить. Значит, сначала едем к нему на квартиру, а уже потом займёмся санитаром. И нам нужно чертовски поторапливаться. Да, и ещё — соседка Лихнера только что явилась в управление. Я велел отправить её пока домой — сейчас у нас дела поважнее.
То, что начальство решило отпустить Лихнера, меня не удивило. Но кое-что другое не давало мне покоя.
— Допустим, за подделкой стоит Дич. Тогда зачем он указывает вымышленные имена врача и акушерки? Если уж он приложил столько усилий, мог бы вписать настоящего гинеколога, который действительно там работает. И акушерку — тоже реальную. Тогда вероятность, что подлог раскроется при первой же проверке, была бы куда ниже. Разве нет?
— Ты забываешь одну вещь, Алекс: мы имеем дело с уголовником, а уголовники, как правило, не блещут умом. Если бы блистали — не попадались бы раз за разом.
Мы миновали указатель на въезде в Кольшайд, и я прибавил громкость навигатора, чтобы расслышать, куда направляет нас бархатный женский голос.
Несколько минут спустя мы стояли перед полутораэтажным домом на Хаус-Хайден-штрассе. Фасад был целиком облицован клинкерным кирпичом. Маленький газончик перед домом с парой кустов и цветочной клумбой выглядел пересохшим и чахлым. Узкая дорожка из серых каменных плит рассекала палисадник и вела к входной двери из белого пластика.
Дом был из тех, что сотнями встречаются сразу за бельгийской границей. Целые посёлки состояли исключительно из таких маленьких облицованных кирпичом домиков, в которых по большей части жили немцы — те, кто воспользовался сравнительно дешёвой землёй и построился за небольшие деньги. На меня эти кварталы из почти одинаковых домов с почти одинаковым коричневым клинкером всегда навевали тоску и уныние.
— Вот уж не ожидал от него такой буржуазности, — сказал я, разглядывая дом из-за дверцы машины. — Очень любопытно, что там внутри.
Но прежде чем мы смогли это выяснить, пришлось преодолеть препятствие: ключ, который Менкхофф обнаружил вместе с договором аренды и прихватил с собой, не подходил к замку входной двери. Разумеется, от парадного входа должен быть отдельный ключ. Времени на долгие раздумья не было, и я без церемоний нажал нижнюю из двух кнопок звонка.
Мужчина, открывший нам спустя некоторое время, выкатил вперёд необъятный шарообразный живот. Непропорционально тонкие и короткие ноги и руки придавали ему вид карикатуры на самого себя. На вид ему было чуть за шестьдесят. Он был в джинсах, пояс которых скрывался где-то под барабаном живота.
Дряблые щёки покрывала серо-бурая щетина, а взгляд, которым он нас окинул, подсказывал, что в недавнем прошлом ему довелось пережить неприятный опыт общения с коммивояжёрами или чрезмерно настойчивыми торговыми агентами.
— Добрый день, — начал я, пока Менкхофф извлекал из кармана кожаное портмоне
