Сущность - Арно Штробель

себе. Действительно ли створки её крышки поддавались тяжелее, чем у остальных, — или дело было лишь в том, что пальцы мои зажили нервной, неподвластной мне жизнью, пока я пытался вскрыть эту картонную посудину?

— Ну давай уже, — поторопил Менкхофф мои потуги, что делу, разумеется, нисколько не помогло.

Наконец я справился и развёл верхние половинки в стороны. Однако под ними обнаружились отнюдь не ожидаемые картонные разделители оранжевого цвета, а большая, неопрятного вида подушка без наволочки. Мы некоторое время пялились на неё, потом переглянулись.

— Чёрт, — произнёс Менкхофф.

Торопливым движением он ухватил подушку и попытался вытащить её из коробки, но та была вбита внутрь так плотно, что вместе с ней поднялась и вся коробка целиком. Я пришёл на помощь — потянул картон за створки крышки вниз. Это сработало, и когда подушка наконец вышла, коробка с глухим стуком упала на пол.

Она была пуста — если не считать крошечного бумажного уголка, выглядывавшего из узкой щели между створками дна. Я подцепил его кончиками пальцев и потянул, но он не сдвинулся ни на миллиметр.

— Дай-ка мне, — сказал Менкхофф и попробовал сам, однако с тем же результатом. Тогда он решительно перевернул коробку и так грубо раздвинул донные створки, что одна из них надорвалась.

Когда он отогнул надорванную часть вверх, на пол спланировал листок бумаги. Менкхофф поднял его и повернул так, чтобы я тоже мог прочесть написанное:

…установлено, что психическая нагрузка на пациентку может приводить к массивным реакциям. Однако последствия ранней детской травматизации у Н. К. выходят далеко за рамки наблюдаемых изменений в развитии головного мозга и нарушений когнитивных и аффективных процессов созревания. (См. P-Doku 112/1993)

Я не успел дочитать текст во второй раз, когда Менкхофф заговорил:

— Чёрт возьми, что… что за бред? Что он тут пишет? Это не Николь. Я знаю её лучше него, лучше кого бы то ни было.

Я всё ещё не мог оторвать взгляд от листка.

— Бернд, я знаю, что ты знаешь её очень хорошо, но если у неё действительно была психическая проблема… Если доктор Лихнер ей помог, вполне возможно, что ты просто перестал что-либо замечать. Он психиатр, как бы там ни было, и вполне мог быть хорош в своём деле…

— Чушь, — оборвал он меня резко. — Ты сам в это не веришь, Алекс. Ты прочитал, что здесь написано? Я имею в виду — по-настоящему прочитал? Вот… — он провёл указательным пальцем по строчкам, — смотри: последствия ранней детской травматизации… Бог ты мой, Алекс, если бы существовала какая-то детская травма, она бы мне рассказала, а если нет — я бы сам это заметил.

Я смотрел на него и молчал. Я был убеждён, что мой напарник закрывает глаза на очевидное, потому что в игру снова вступили его чувства к этой женщине.

 

— Бернд, да чёрт побери, — начал я и даже не попытался скрыть злость, хотя злился я прежде всего на себя самого, на собственную тогдашнюю трусость, когда оставил свои сомнения при себе.

— Серьёзно, Бернд, ты бы себя послушал. Я бы заметил. Напомнить тебе, что ты рассказывал мне тогда? Как тебя изводило то, что она без всякого повода впадала на целые дни в депрессию? Ни с того ни с сего? И что ты часто чувствовал — она что-то от тебя скрывает? А теперь, теперь вдруг ты делаешь вид, будто именно это невозможно. Прекрати наконец ставить её на пьедестал, куда ни тебе, ни кому бы то ни было не дотянуться.

Я распалился и не собирался останавливаться.

— «Никогда не допускайте эмоций, когда расследуете убийство». Это ты сказал мне тогда, когда мы уезжали с места обнаружения тела, помнишь? Давно это было, но я запомнил, Бернд, — в отличие от тебя. Ты забыл собственный совет через несколько дней, ты его продал ради этой женщины, и…

— Эй, я…

— И теперь, Бернд, теперь ты опять начинаешь закрывать глаза на всё, что хотя бы отдалённо…

— Хватит! — рявкнул он, и я не мог не замолчать — мгновенно, как отрезало.

Моё дыхание в наступившей тишине звучало так, словно где-то в темноте волочилось огромное чудовище. Мы стояли и смотрели друг на друга.

— Пойдём, Алекс. Пока этот тип не явился сюда.

Странно, но по голосу не было похоже, что он сердится на меня.

— Да, пойдём.

Я почувствовал облегчение. Потому что наконец сказал Менкхоффу хотя бы малую толику того, что мучило меня так долго. И потому что он, судя по всему, не держал на меня зла.

Я поднял подушку, запихнул её обратно в коробку, и мы покинули вторую квартиру доктора Йоахима Лихнера.

 

В. Мертена мы не увидели, когда спустились к подножию лестницы. Лишь обернувшись в палисаднике, я заметил, как шевельнулась занавеска за правым из двух окон квартиры на первом этаже.

Заводя мотор «Ауди», я бросил взгляд через боковое стекло на дом. И ощутил отчётливое, саднящее чувство: мы что-то упустили.

По дороге Менкхофф коротко переговорил по телефону с нашей начальницей.

— Он почти на свободе, — сказал он, когда разговор закончился. — Его задерживают бумажной волокитой, но это протянет от силы минут двадцать.

— И что теперь? — спросил я. — Поедем к этому санитару?

— Ещё бы.

— Что думаешь о Диче?

— Пока немного, но скоро это изменится.

— Лишь бы оказался дома, — сказал я и сосредоточился на дороге.

 

— Я спрошу её, — сказал Менкхофф, когда я сворачивал на улицу в Рихтерихе, название которой медсестра Габи записала на листке.

Я удивлённо повернулся к нему.

— Что?

— Николь. Я спрошу её, лечилась ли она у Лихнера.

— Как это — спросишь? Я думал, ты девять лет её не видел и понятия не имеешь, живёт ли она вообще ещё в этих краях? И даже если так — с какой стати она откроет тебе после стольких лет то, что скрывала все годы, пока вы были вместе?

— Может, именно поэтому, — ответил он. — Потому что мы не виделись девять лет.

 

Маркус Дич оказался дома. У его полуподвальной квартиры имелся собственный вход с левой стороны дома — мы обнаружили его лишь после того, как убедились, что на парадной двери нет звонка с его фамилией.

Я узнал его сразу, как только он открыл. Медсестра Габи была