Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

ладно там, что до меня горячая вода не достает — и холодная как будто слабо напирает… Подогреем, не князья. У меня зимой было — не засидишься: в щель задувает, с потолку песок, а под трубой дыра — собака, слышь, пролезает; ну, и баба мне, значит, вменяет ультиматум, что я через ту дыру с Веркой, представь, Амосовой переговариваюсь… Тьфу ты, — сплюнул Петька, заходясь сердцем и осуждая в едином и достаточном плевке бессловесно понятную между мужиками слабость бабьей головы.

Ну, я там заделал, где надо, зашпаклевал. Нешто мы безрукие?.. А у меня, Саш, прямо тебе скажу, переезжать душа не лежала: одно дурное любопытство. Ну во, уж скоро год, а все непроходящее у меня чегой-то изумление: это ж какие вахлаки наш дом ладили?! — Петька, выгнувшись вперед и даже оторвавшись от табурета, приблизился лицом к Шмыреву, едко дыхнув луком и, как видно, все еще не уставая удивляться.

Но, как я слыхал, это У них сплошной повсеместный дефект, и по городам то же самое, — утешался Петька. — Это у них, я где-то читал, вроде как стиль работы: чтоб народ цену знал и не затосковал в сидячем безделье. Чтоб у народа руки сами прикладывались, когда это место захолодает… — Петька размашисто указал это место, своеобразно понимая, как видно, читанный где-то газетный фельетон… — Ну я и прикладывал зиму: тут подмажешь да там подоткнешь. Стекловаты достал, ну и там по мелочи… Да и то спасибо строителям, — вдруг завернул Петька не своим каким-то голосом. — Без дела не оставили. Я тут на всю зиму растянул и на другую малость оставил… — Федякин в тяжелом хмельном упрямстве уперся в стол большими темными руками.

А то сидишь тут… как сыч, — Петька неожиданно ослаб голосом, трудно продавливая звуки в хриплое горло, потому что хотел, быть может, крикнуть, но что-то там не получилось, не сработало; Шмырев ждал удара в стол или чего-то громкого, с опаскою уменьшаясь на стуле. — …Сидишь и сидишь, — выравнивался Петька, что-то, помимо разговора, упрямо утверждая в себе или отбрасывая напрочь. — Вскарабкаешься в пятый этаж и торчишь как петух на шестке… — В соловых Петькиных глазах появился раздраженный подвох, рот неспешно сложился бубликом, кургузые пальцы растопырились; здесь Шмырев не на шутку убоялся, что Петька сейчас кукарекнет дурным голосом, а может, малость поднатужась, и взлетит: выпитое уже свободно гуляло по шмыревскому организму, давая простор доверительности.

Однако Петька, в этом состоянии быстро переходивший из хмельной, до юродства душевной распахнутости в раздраженную, прорвавшуюся из-под спуда кручину, кукарекать не стал и уже присел, не глядя на Шмырева, скорбно прислушиваясь к томительному неудовлетворению.

— Я вот этих строителей даже понимаю, — продолжал он глухо. — Заезжие хлопцы, у каждого, допустим, семья… Ну, и в первом приближении им, конечно, хоп что: сегодня тут, а завтра подалее. Но вдругорядь набежит, и подумаешь на глубине души: ну им-то что, и Генке Морозову тоже, вроде, нипочем, а как обернешься вдруг к себе: а мне?! Да представляешь: по спине как наждаком, как перцем под хвостом дерет от крутой постановки вопроса… А ведь это ж как надо?.. Что от нас требуется?.. — горячился Петька, тяжело ворочаясь на табуретке. — Тут требуется, чтоб всяк работал — не отбывал, не дуриком, а на порыве незатихающей совести, понял?.. — Петька возбуждался, грозя от грудного напряжения сорвать мелкие пуговички на сорочке, и говорил уж будто не от себя, а от неведомого лица, широкими руками, как экскаватором, загребая массивные пространства мутного от табаку воздуха, как бы захватывая что-то большое и невозможное, как потребный объем той самой незатихающей совести, которого должно было хватить на большую и долгую работу.

А человек… што?.. Сам знаешь — не машина. — Федякин в удивлении потрогал взмокший чуб, затрудняясь выразить степень человеческой несостоятельности перед разумной силой живого механизма. — Механизм — он ить, едрена вошь, завсегда с характером: ну, и человек — каждый со своей подковыркою. И машина износ имеет и перебои, как и человеческое существо. Ей ведь солярки подай для работы и масла. Но у машины совести нету, — резонно рассудил Петька. — А человеку, окромя того, что выпить хочется, иногда тяжелеет с личной совестью ходить. Ее бы с больного-то места отвинтить да сунуть куда подальше — чтоб не мешала… А есть такие, што ее отродясь не имели. Или по разным поводам в дороге растеряли, — мрачно насупился Петька, начиная высказываться какими-то кручеными афоризмами, от которых сам дивился и хмелел. — А совесть-то — она у людей всяко по-своему… Да разве ж можно это на одну человеческую совесть государственные крупные дела рассчитывать?! Я вот овощ беру у Ваньки Пронякина. А где ее взять — овощ-то?.. Огородишко нам срезали, как мать померла. А он, мерзавец, знай дует прям по рыношной цене… Совхоз у нас молочный: бурак на корм да картошка. Ты на меня погляди: я цельный день на тракторе. — Петька, призвав поглядеть, также с пристрастием осмотрел себя, словно удивляясь своему текущему состоянию вне машины. — Возьмешь хлеба да картохи холодной — и будь здоров. Где б сорганизовать горячие обеды… А мне сухомять эта знаешь где?! — Петька выругался, больно резанув себя ладонью по красной шее. — А у меня… гастрит вот у меня — доктора сказали. И неправильность печени… — Петька, начав с вызовом, поблек на фразе, проникаясь к себе участливым сожалением по поводу безвременных растрат здоровья; оттого его голос пришел к детскому, почти жалостливому, обижающемуся полушепоту… — Мне вот диета нужна особая, — исповедовался Федякин, чаще заморгав вспухшими, невыразительными глазами. — Мне, может, на курорт надо, — упрямился он, низко сбычившись, будто мерил глазами ширину стола; алюминиевая вилка, оказавшаяся в Петькиной руке, вдруг согнулась и поникла, как вареная макаронина, под неразборчивым прессом сцепившихся багровых пальцев.

Шмырев сидел, скучая без серьезной закуски, и кивал бессловесно, прислушиваясь к Петькиному неровному голосу.

Петька со всеми своими заботами теперь будто уменьшился в масштабе, непринужденно отъехал, завешенный сизым дымным покрывалом, в единую плоскость совмещаясь со стеной в мелких цветочках, откуда он держал приглушенную, как бы из-за экрана, речь, по ходу дела кружа ватными ненатуральными кулаками.

Заодно Петькины насущные заботы, как будто вскипавшие рядом и прущие из наболевшей души усталым, прокуренным горлом, сразу скатывались вдоль стола, позвякивая стеклянной посудой, редко задевая Шмырева своим дальним, посторонним смыслом. Однако кое-где, в сильных местах, он прикреплялся к достаточной крепости Петькиных объяснений своим дармовым механическим сочувствием, поддерживая тем самым канву пущенного по течению разговора: кивком, усердием глаз или просто подъемом стакана.

— …Хотя чего там, на курорте, делать-то?.. — бубнил Петька. — Я ить был позапрошлым годом: пока до пляжу допрешь сквозь