Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина
Шмырев, размягчась на стуле, без спросу уже влез в Петькину захватанную пачку и, смяв беломорину свисточком, закурил, забросив свои легкие городские сигареты, от которых под водку на языке расходилась едкая тягучая горечь. От долгой прочувствованной затяжки он ощутил, как пузырится душа послушной легкою пеной, облегчая простое понимание предметов: необходимость своего присутствия и приподнятое тепло обстановки; повернувшись, он тихо ухмыльнулся выплывающей с коврика грудастой белой лебеди.
Петька хотел еще добавить про курорт, но тут тенькнуло из коридорчика: Шмырев, не успев ничего сложить в голове, ни приложить насилия к вялому движению мыслей, со звонком, однако, сразу понял, что явилась Петькина запропавшая жена, и равнодушно подумал, что не пора ли домой, на деревню.
Петька, однако, то ли не слыша, то ли от невозможности сразу выбраться из заповедников души, замешкавшись, недоверчиво и печально вглядывался в искалеченную вилку, прилипшую к ладони, пока не встрепенулся на внятное, уже нетерпеливое шарканье сапог в коридорчике и громкий дверной хлоп.
Спешно поддернув носки и отозвавшись из-под стола каким-то неопределенным замысловатым звуком, Петька сошел с табуретки и валко засеменил к выходу, мельтеша по свежему паркету синими штопаными пятками.
Шмырев бесцельно приблизился к окну, слабо ощущая зыбкие от долгого сидения ноги, и заглянул сквозь стекло в неразборчивую темноту, чмокая облетающую горьким пеплом притухшую папиросу. В наступившей тишине слышался ему пронзительный наступающий голос, вероятно, федякинской жены и гулкий в басах миротворящий Петькин рокот; в приотворенную дверь ему послышалось чье-то незнакомое дыхание, на затылке своем он ощутил посторонний предубежденный взгляд, и будто даже в оконном стекле пупырышками взмелькнул, чуть задержавшись, цветной платок шалашиком и строгие глаза — картинка, навстречу которой непроизвольно чуть улыбнулся Шмырев, поблекла, засвеченная еще дымящимся от курева красным абажуром.
Первоначальная горячность разговора спала, и за дверью попритихло; Петька уже не цыкал и не убеждал, бубнил ровнее и мягче; вскоре за тем Шмырев услышал, как сочно шмякнулась в кастрюлю очищенная хозяйкой картофелина.
Коснувшись лбом ровной стеклянной прохлады и вольно раскинув руки, Шмырев различил во тьме два безвестных огонька и легко подумал о деревне и жене: что жизнь его вообще не случайно влетела в деревню, и он даже ощутил полузабытую совестливость гуляки, которому грозит еще неловкость домашнего объяснения и путаный похмельный сон.
Распаренную до цыплячьей желтизны картошку брали руками, обжигаясь и спеша обмакнуть в блюдечко с постным маслом, уснастив блюдо укропом и по поводу сопутствующими прибаутками.
Петькина супруга Нюра, так и не вступив в разговор, обнесла мужиков и, удовлетворив любопытство задержавшимся на Шмыреве взглядом подозрения, удалилась, промелькнув завершенным богатством по-деревенски полновесных форм.
С тем же неловким Шмыреву молчанием она забрала со стола порожнюю посуду, напоследок показавшись в дверном проеме, на этот раз с дитем неопределенного возраста и пола, удобно пристроенным на руках.
Терпимость ее к Шмыреву имела под собою одно для всех жен универсальное соображение: пущай лучше пьет на глазах дома, чем где-то, с кем-то…
— …Ну-ко, видал мальца мово? — ревниво интересовался Петька, заметно оживая с приходом жены. — Ты не гляди, што мал, руками-ногами кружит, что твой искаватор: батьке вчерась чуть нос не сорвал. Шустрый, — рассудил Петька в горделивом восхищении и задумчиво выудил из-под стола нечаянную четвертинку.
— За мальца надо. — Петька был краток и разлил, не произнося лишних слов.
Шмырев, поймав себя на том, что вроде плошает от затянутости неразбавленного молчания, встрепенувшись, подтвердил, что малец, конечно, мировой и, дескать, по батькиной стезе выйдет прямо в трактористы.
— Трактористом ли, нет — хрен его знает, — Петька насупился, упрямо глядя куда-то поверх стакана. — Но от себя, слышь, не отпущу… — здесь смолк Петька Федякин, утопая в своем; молчал Шмырев, слушая, как ширится и плывет в голове волна беспечного голубого раздолья, подтвержденного последним тостом; где-то за стенкой, дребезжа и срываясь стершимся механическим голосом, прокуковало неразборчивый вечерний час.
У Шмырева, однако, образовался свой, вольный отсчет времени, где было просторнее каким-то его разбежавшимся думам — насчет того, почему бы не отпустить мальца, как вырастет, на все четыре.
— …Он ведь не первый у меня. — Петька громко закашлялся, растворяясь на время в табачных туманах. — У меня ить старшой сын есть, Володька… — Федякин обеими руками неловко сгреб стакан и вдавился локтями в стол, быть может желая опереться, заглядывая Шмыреву в глаза и будто виноватясь этим своим признанием, не имея внутри какой-то нужной опоры и уверенности. — Он ведь, Володька, есть… где-то. А вроде как и нету его… С армии вернулся — ни денька дома не побыл. В Питер его понесло, там и девку взял, женился. На стройке теперь работает… Я ведь его домой звал христом-богом: квартера у нас двукомнатная. Он отписал: «Чего, говорит, я, старшина Черноморского флота, буду в этом вашем совхозе делать? На што глядеть? На кого?.. Ответьте, батя, в письменном виде». Я ему ответил… Все-о ответил, — провел Петька тихо, с подрагивающей хрипотцою, незаметно для себя раскатывая по столу гремучий стакан.
Он примолк, в медлительной сосредоточенности перевернул беспокойный стакан и, послюнявив папиросу, прилепил к донышку, разглядывая вблизи этот не то факел, не то фабричную трубу.
За стеной басисто заревел ребенок, убедительно заполняя тишину фактом своего неповторимого на земле существования.
— …А этого уж… не отпущу. — Петька яро вдавил в дно стакана торчащий окурок плотным медвежьим нажимом, отчего пискнул паркет под столовыми ножками, и Шмырев, отдельно блуждающий мыслями где-то от деревни к городу, понимал, что, похоже, не отпустит в самом деле. — …Да ведь и то, куда там, — вздохнул Петька. — Убегет. Силком, как видно, не удержишь. А кто его знает, какая там жисть-то впереди… Может, сызнова, задрав портки, на деревню побегут, а? — Петька по-бабьи припал щекой на руку, затаив про себя хитринку либо слабую, какую-то недоверчивую надежду. — Может, это, как его… обратно на природу?.. Природа — она пока еще кой-где сохранилася… Может, как грани-то сотрут, и ее под горло? Шестидесятиквартирными засеют квадратно-гнездовыми… Комплексное решение всех проблем. Куды ж, скажи, усталому человеку вернуться?! К чему припасть, скорбя поздней слезой?.. — Петька затосковал, выпучив глаза и важнее осанившись на табуретке от появившейся возможности высказаться грамотно и сокровенно.
Было видно, как долго носил Петька Федякин свое сомнение и беспокойство, как резче вглядывался в жизнь, успевая исправно крутить баранку и нажимать нужные рычаги, хотя половина его теперешней жизни проходила сравнительно спокойно на пятом этаже дома
