Точка опоры. Выпуск третий
Елена Аврутина
ГОЛУБОЙ ДОМ
Рассказ
— Они жили долго и счастливо и умерли в один день.
Папа поправил блестящие очки, энергично встал с мягкого кресла:
— Все. Больше сказок я не знаю. Теперь — спокойной ночи.
Папа погасил сиреневый фонарик торшера и ушел, а из-за темной оконной шторы, как всегда, в шуршащем плаще выскользнул кто-то придуманный девочкой. Он воздушно присел на край кровати и до утра нашептывал ей свои нескончаемые сказки. Девочка слышала его и от этого во сне счастливо смеялась, громко разговаривала и вертелась в жаркой постели.
Наутро за завтраком в белой кухне красивая мама в который уже раз озабоченно говорила серьезному папе о повышенной возбудимости ребенка, а папа, осторожно пробуя черный кофе, длинно рассуждал о гипертрофированном воображении и эмоциональном стрессе. Девочка, склонив русую челку, разглядывала в своей чашке чая дрожащие отблески золотой каемки.
Мама внесла предложение: оставшиеся месяцы учебы ограничить строго школьными занятиями, на летние каникулы отправить девочку к бабушке с дедушкой за город для перемены обстановки. Сами родители хотели отдохнуть на Кавказе. Порешив на том, все трое после вежливого «до вечера» затерялись поодиночке на бесчисленных улицах каменного города…
…Деревянный голубой дом стоял около рынка. От него, словно зеленые ручьи, тянулись вереницы старых широколистых кленов, на других улицах к ним присоединялись перистые тонкие рябины, столетние липы с густым запахом цветов, и такие ручейки текли по всему городку, впадая в конце концов в огромное зеленое море старинного парка. Парк был давних времен, с желтым дворцом на холме, с мраморными статуями в тени сквозных аллей, с аккуратными озерками-блюдцами, с настоящим лесом на глухих, заброшенных окраинах, и по мере того, как старился парк, жители городка окружали его удивительными историями, — ведь к дому каждого из них тянулись из зеленого моря шелестящие ручейки так же, как добралась цепочка широколистых кленов до деревянного голубого дома у рынка.
На второй этаж, где жили бабушка и дедушка, вела крутая и звонкая, вся прогретая солнцем лестница. Девочка каждый день старательно выметала и ее, и высокое крыльцо с резными столбиками, а потом сидела на ступеньках, наблюдая, как к рынку стекался народ. Смуглолицые женщины в пестрых платках, плечистые мужчины в выгоревших кепках пылили сапогами и ботинками по дороге с полными мешками, с обвязанными белыми тряпицами ведрами или корзинками. Поравнявшись с голубым домом, прохожие непременно поднимали взгляды к угловому окну на втором этаже и, увидев среди кружевных занавесок и многоцветий «ваньки мокрого» мелькнувшую гладко зачесанную голову бабушки, степенно кивали, здороваясь. Кто-нибудь ее спрашивал:
— А эта, с веником, ваша внучка, что ль?
Она тогда на всю улицу кричала в распахнутое окно:
— Моя! Наша!..
У девочки вспыхивали серые глаза, сердце радостно подпрыгивало до самого горла. Ах, как хорошо быть внучкой у бабушки и дедушки, как хорошо, что их все любят в городке, и как замечательно, что она сидит здесь на виду у всех, на чисто выметенном крыльце с голубыми резными столбиками.
— Внука, — кричала бабушка, — нащипли лучку!
И босая голенастая «внука» кидалась во двор позади дома, где были разбиты у сараев зеленые грядки овощей.
На звук детских шагов вылезал, сгибаясь чуть ли не пополам, из низенького погреба долговязый дед, садился перекурить на припеке, далеко вытягивая по траве худые ноги в обтрепанном рабочем комбинезоне.
— Докладываю командиру: дед полку состругал и навесил. Какие будут еще указания? А то без женского глазу затерло у меня с работой, — балагурил он, пряча улыбку в седые коротко стриженные усы.
Девочка серьезнела, подражала старшим:
— Молодец, дедушка. Теперь собирай свои инструменты и иди поешь. А мне не помогай, — торопливо останавливала она поднимавшегося деда. — Иди, иди, я сама, ты и так устал.
Перья лука вымахали высокими, сочными, с белыми шарами на остриях. Набрав полный подол зелени, девочка скакала вприпрыжку по гулкой деревянной лестнице наверх…
Комната стариков была в три света, два оконца затенены разлапистыми дворовыми кленами, третье — солнечное, с глиняными горшками «ваньки мокрого» на узком подоконнике — выходило на улицу. В простенке между окнами подслеповатое зеркало с треснутым краешком отражало всякого, кто входил в дверь, а под ним стоял шаткий столик с кружевной пожелтевшей накидкой — тут в старинном багете под стеклом на фоне лихо нарисованных гор стояла молодая пара: чубатый парень в косоворотке с ловко закрученными усами уверенно держал под руку счастливую девушку в длинном ситцевом платье цветочками.
Девочка перелетала через порог, мелькнув ярким пятном в мутном зеркале, и выворачивала подол прямо на обеденный стол посредине комнаты:
— Вот!
На зеленоватой клеенке стола пускала парок рассыпчатая картошка в глиняной обливной плошке. Сбоку, из кухни, пахнущей керосином, выкатывалась круглая бабушка с крынкой, шлепала в картошку ложек шесть густой, как зубная паста, сметаны и принималась за лук. Девочка замолкала, устроившись с коленками на табурете. В комнате отчетливо, то торопясь, то замирая, неровно тикали ходики — вечная забота мастеровых рук деда.
— Ешь, милая, а то совсем потонела в городу-то, — двигала старуха внучке полную плошку, посыпая ее мелкими колечками ярко-зеленого лука.
— Жалко, — вздыхала девочка, качнув лохматой русой головой.
— И-и, — всплескивала маленькими коричневыми руками бабка, — да земля сызнова народит, не обидит.
— Ой, бабушка! — В темно-красной блестящей миске белое с зелеными крапинами, тающий пар над ней, прислоненный к краю черный шероховатый квадрат хлеба. — Как красиво! — Но аппетит разгорался и — как вкусно! Ничего вкуснее этого девочка, казалось, еще не едала.
— Баб, я по делам, грядки полить.
— Полну лейку не носи, Аника-воин, да накажи деду, пусть поспешает, картоха-то стынет.
— Ладна-а! — доносился тонкий девчоночий голосок и перестук голых пяток уже откуда-то с лестницы…
Когда приходил розовый вечер, когда все вокруг начинало стихать и светлые сумерки предвещали тихую теплую ночь, на улице раздавался далеко слышный перезвон бубенцов, потом призывное мычание, и от пыльного стада, фыркающего уже под окнами голубого домика, отделялась старая, землистого цвета корова. Она толкала рогами скрипучую калитку и задумчиво шла к своей сараюшке.
— Дед! Опять, старый, корову не сустретил, грядки потопчет. Марш с кровати! — ворчала копошившаяся по хозяйству бабушка.
Дед с внучкой дружно соскальзывали с примятого покрывала, оставляя свои долгие разговоры в теплей ямке высокой перины, и торопливо собирались во двор.
— Уж не ходила бы ты, изгваздаешься, — просил
