Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

А отец…

— Не-ет!.. — горячо повторял он. — Мы свое возьмем…

В такие минуты казалось, что не сам выигрыш принесет ему упоение. Ведь у него была система, в которую он верил, как верят в счастливую звезду. В его рабочем портфеле, среди прочих бумаг, хранились листки, аккуратно разграфленные, усыпанные мелкой крупой цифр. Оставаясь в полном одиночестве дома ли, на работе, он доставал эти листки, часами просиживая над ними.

Лицо его оживлялось, глубже прорезались на лбу морщины. Они шевелились как маленькие волны, под которыми боролись мощные струи невидимых морских течений. Неожиданно рука его, вооруженная острым карандашом, повисала над пустой клеткой. Мгновение — и цифры заполняли пустоту. Затем наступало долгое раздумье, рука тянулась к резинке, и только что родившиеся цифры исчезали… Эти заполненные листки хранили тайну его мук и сомнений.

Но вскоре приходил день очередного испытания системы, день разочарования для всех, кроме Дорофеева-старшего.

Жадными глазами всматривался он в газету с таблицей, в который раз пытаясь постигнуть неуловимую математическую закономерность. В том, что она была, он не сомневался. Таблица исследовалась им внимательнейшим образом. И вновь появлялись листки с новыми комбинациями цифр. Это была страсть. Случись ему выиграть, его бы удовлетворило лишь одно: «система сработала».

Однажды, в очередной раз после квартальной премии, Дорофеев-старший пришел домой с лотерейными билетами. Матери к тому времени уже не было.

— Татьяна! — так звали его вторую жену. — А ну! Выбирай! Колька! Где ты там?! Давай сюда!

Жена в это время мыла пол. Дорофеев-старший не заметил, как каблуком придавил край тряпки. Колька, сидевший за столом с поднятыми ногами, увидел это и так и замер в тяжелом предчувствии. Татьяна Егоровна, не поднимая лица, чуть потянула, потом вдруг со всей силой раздражения рванула тряпку и, выпрямившись, не выпуская ее из рук, хлестанула тряпкой по лицу Дорофеева-старшего. Раз, другой, третий…

— Ирод! Гвоздя заколотить не может, а туда же!.. «Волгу» тебе?! Получай…

Она бросила тряпку, прижала к лицу пухлые, в серых потеках воды руки и бросилась в другую комнату, упала на кровать. Из-за занавески донесся ее сдавленный плач.

После того случая Дорофеев-старший надломился. В его характере появились скованность, нерешительность. Словно ехал человек ночью в санях по зимнику, ехал и дремал. Но тряхнуло на ухабе, вывалился он из саней и остался наедине со своим страхом посреди белой дороги.

На работе он по-прежнему бывал молчалив и задумчив. Но уже по-другому — без начальнической суровости. Теперь только здесь, в конторке, возился он со своими листками, так и не расставшись с надеждой, корни которой сидели в нем слишком глубоко.

Дома же его задумчивость и молчаливость переходили в растерянную пришибленность. Примется ли забор чинить, крыльцо поправить — пробует, мучается, не зная, как подступиться к этому, в общем-то немудреному делу. Возится, спиной чувствуя взгляд Татьяны Егоровны, и только беспомощно покашливает в кулак.

Еще больнее было теперь Дорофееву-младшему смотреть на отца. Как ему хотелось, чтобы вернулось то время, когда жива была мать. И шут с ним, с этим забором или крыльцом: он бы и сам это как-нибудь сладил.

Вспомнил Дорофеев-младший слова Татьяны Егоровны, когда пришла она к ним в дом: «Николай, ты уже большой, понимание имеешь. Я тебе не мать, но сыт и обут будешь. Ну, а больше чего же от меня ждать?.. Отцу я твоему досталась ни молодой, ни здоровой…»

Вспомнил это и как-то, когда они с отцом поливали огурцы, сказал:

— Я, папка, к бабушке… Я в Тотьму подамся… Учиться буду, на работу устроюсь…

Дорофеев-старший стоял, не замечая, что вода из лейки льется ему в ботинки.

— В Тотьму?..

— К бабушке, — подтвердил Колька.

— А как же?.. — хотел сказать что-то Дорофеев-старший, но, подумав, махнул рукой: — Что ж, ежели надумал…

Николай уехал.

Деревянный дом бабки, чуть ли не по самые окна ушедший в землю от старости, стоял на самой окраине Тотьмы.

Бабка видела своего внука третий раз в жизни, но приняла без особой радости.

— Живи, пока не надоел, — сказала она хмуро.

Слова эти смутили Дорофеева. Он было опешил, растерялся. Ему стало тоскливо от мысли, что придется возвращаться. Но, к счастью, первое впечатление оказалось обманчивым, и вскоре они с бабкой зажили душа в душу. Какая-то невидимая пружина распрямилась внутри Кольки, и здесь, у бабки, он вдруг почувствовал себя проще, естественнее, веселей. Он быстро усвоил манеру бабкиного обращения, и вскоре ему, как и самой бабке, уже доставляло тайное удовольствие не разговаривать между собой, а ворчливо переругиваться. За этим бряканьем словами скрывали они свои истинные чувства, истинное отношение друг к другу.

До школы было далеко. Вернувшись с занятий, Колька заставал бабку в постели. У нее болели ноги, и, переделав все дела по хозяйству, она ложилась.

Стоило Кольке сесть за уроки, как бабка громко говорила:

— Колька!

— Ну? Чего тебе?

— Глянь в окно.

— Вот еще!

— Глянь! Кто-то идет.

Странно, но каким-то образом бабка чувствовала, что сейчас кто-то должен пройти по дороге перед их окнами. Нередко она даже угадывала кто именно.

— Лежи, бабка. Какая тебе разница кто, — весело отвечал Колька. — Идет и идет. Тебе-то чего?

— Глянь, паршивец, тебе говорят!

— Ну, дочка Семенихи идет.

— Так я и знала, — удовлетворенно произносит бабка. — А чего несет-то, разглядел?

— В мешке чего-то. Шевелится.

— Поросенка у Гусятниковых купили. Сказывала Семениха, по дешевке. Вот, господи, купили! А без молока как будут? Корову-то продали. Одно слово, дурная голова ногам спокоя не дает…

Когда наступали сумерки, бабка не забывала перекреститься перед сном. Как она говорила, «с белым светом попрощаться».

— Бабка, чего с ним прощаться, — заметил как-то Колька, — завтра опять светло будет.

— Может, будет, а может, и нет… — сердито ответила бабка.

— Да это же явление природы! — рассмеялся Колька.

— Явление… — бабка погрозила пальцем. — Я вот тебе сейчас ухи поотверчу, уразумеешь у меня, какое такое явление.

Колька знал, что бабка может схватить за ухо, и потому дальше помалкивал. Помалкивал и тогда, когда бабка вспоминала свою дочь — Колькину мать, вспоминала его отца…

— Непутевый он у тебя какой-то. Ох, непутевый, — повторяла она, вздыхая. — И хоть бы словечко-то написал… Это сыну-то родному…

Но не совсем так все было. Дорофеев-старший несколько раз наездами виделся с сыном. Правда, это бывало всегда в спешке, чувствовалось, что он побаивается бабки, ее возможных расспросов. Но та каждый раз только угрюмо молчала. И эта ее угрюмость приводила Дорофеева-старшего в еще большее замешательство. Выложив на стол мятые деньги, свертки, он поминутно смотрел на часы и наконец, спохватившись, торопливо прощался, бросив перед уходом:

— Ну,