Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина
— Виноват, прошу прощения. Тут… к сыну я вот приехал. Навестить. Уж сколько лет не виделись…
Человек, занятый своими мыслями, невозмутимо кивнул головой, молча прошел вперед.
Дорофеев-старший повернулся к сыну.
— Коля… Ну, да что там… Ведь завтра увидимся. Хорошо? Я утром прямо, как договорились…
Руки Дорофеева-младшего были заняты свертками в растрепанной газетной бумаге. Он смотрел в улыбающееся лицо отца. Он видел мелкие вертикальные морщины над западающей верхней губой. Черный галстук болтался на тонкой жилистой шее. Белый воротничок посерел от пота. Прежде чем закрылась дверь, он увидел потертые обшлага рукавов отцовского пиджака с пучками ниток вместо пуговиц и горько усмехнулся, вспомнив каменные сырки, лежалые пирожки железнодорожного буфета — угощение, которое отец назвал «домашним». Глядя в лицо отца сквозь стекло, он мучительно думал о завтрашнем дне.
На другой день Дорофеев-старший не приехал.
Сергей Казимировский
ЧЕТЫРЕ ДНЯ ЛЕТА
Фрагменты из повести
…К вечеру бабку Прасковью осчастливили ведерышком с тридцатью куриными яичками: неназойливо объявились у старухи тайные благодетели, достали в магазине.
Шмырев томился, наблюдая бабкино восторженное вращение вокруг ведра. Старушка, по привычке постоянного одиночества, разговорилась сама с собою, ставя вопросы и тут же отвечая на них; свалившаяся нечаянная радость неизвестными путями перешла в возбужденное движение: был затеян мушиный бой. Бабка мух била ловко.
Шмырев, не переносивший натуралистических картин охоты, удалился на двор, решив, однако, при случае прикупить чего-нибудь персонально для бабки. Толкнув наружную дверь, Шмырев с размаху налетел на автомобильное колесо, случившееся в аккурат напротив.
Тут ему представился в полный рост могучий грузовик, тесно заполнивший собою прогон.
Было в его непоколебимости, кривоногости что-то бульдожье; была, однако, и скрытая, какая-то пугающая виртуозность: иначе как бы и въехать, не сокрушив бабушкиной избушки единым хотя бы выхлопом трубы.
Шмырев протиснулся неловко мимо машины, обнаружив на завалинке очередного захожего человека.
Шмырев сел поодаль без внимания к незнакомцу; посасывая сигаретку, он смотрел на вспухший в полнеба солнечный разлив, багряно восходящий кверху, где-то над головой стекающий в тонкую прохладную голубизну, достигая там прозрачной высокой ясности; слушал, как сгружаются с машины доски: их гулкий, еще глубокий от сырой древесной свежести голос покрывался веселым гиканьем двух работающих парней.
Третий сидел без участия на одной со Шмыревым старой, отговорившей доске, успевая бодро поглядывать на Шмырева, на работу и в небо, будто и там было что-то разумное и ему необходимое.
Одет он был обычно, в рабочее: рубаху, штаны, не стар и не молод и лицом как будто обычен.
— Здоро́во, — сказал человек Шмыреву с какой-то радостью.
— Здрасьте.
Шмырев был краток и задора не разделил.
— Прасковьин, что ли, будешь?
— Ну… Прасковьин, — неохотно отозвался Шмырев.
— Внук бабке, что ли?
— Внук, — твердо ответствовал тот, свыкаясь со своим родством и почти не замечая, что врет.
— А ты что ж, случаем, не Петька Фомичев?! — заподозрил человек.
— Нет, не Петька, — дальновидно заверил Шмырев, опасаясь рукоприкладства и ограничиваясь приблизительным родством.
— А, — с облегчением ответил тот, успокаиваясь и ровняя голос. — Мы тут с мужиками лесу подвезли. Новичихину, значит, избушку наладить… Тебя, слышь, как зовут?..
— Александром, — ответил Шмырев, помедлив.
— А меня Петром. Будем, что ли? Тракторист я.
— Будем. А я — электрик.
— Так ты, стало быть, по электрической части? Дело, конешно, серьезное, — рассудил Петр, как причастный к разной технике, при этом он краем глаза успевал поглядывать на работу парней. — Так ты, парень, и с приемником, верно, сладишь? — осведомился Петька-тракторист и посмотрел на Шмырева доверчиво-лирически. — У меня приемник к чертовой матери стоит без движения. Может, там проводок отпаялся или ерунда какая… Махнем ко мне, а? — Петька азартно притиснулся к Шмыреву, распространяя крепкий солярный дух и, сверх того, доверительность какого-то непроходящего обаяния.
Шмырев, помявшись немного и предупредив жену, двинулся за трактористом, предполагая некоторый интерес и развлечение.
Петька взлетел к рулю — машина тронулась малым чутким ходом, освобождая прогон; двое парней, прихватив ведро песку, остались для начала работ.
Шмырев устроился независимо и широко, ощущая в ногах ровную дрожь не уступающего дороге мотора.
Дорога же, при всей естественности грунта, дыбилась, крепко толкаясь, либо уваливалась, уходя от колеса, отчего Шмыреву счастливо представилось полное ощущение морского плавания при высоких баллах; попутно он улыбался чему-то, лениво застревая глазами в ныряющих пейзажах.
Петька безмолвно правил терпеливой намаявшейся рукой; в извечной вытряхивающей езде по среднерусским неровностям он был серьезен и неуступчив, свирепея от невозможности ехать быстрее, так и не привыкнув к плохой дороге.
В пути Шмырев добавил к его возрасту несколько предполагаемых лет против прежнего: Петька теперь выглядел немолодо и зло.
Минут через десять, удачно прибившись к обочине, оба вышли на пригорок, где, как на платформе досадно забытый чемодан, был установлен свежий крупноблочный дом.
Минуя прилегающие по-фронтовому какие-то рвы и окопы, Шмырев с Петькой все же достигли крайнего подъезда (вернее, подхода), почему-то уже освещаемого голой электрической лампочкой.
Пошаркав о кем-то брошенный половичок и смиренно кланяясь, Петька спел басом: «Вот она, моя деревня…» — и без смеху уже, широким пригласительным жестом махнув на дверь, прошел в подъезд, увлекая за собой томящегося Шмырева.
Гулко протопав узкой лестницей-гармошкой, взошли на верхний этаж непросохшего дома. У Петровой двери стоял, ростом в пояс, с железом по углам, сундук, удивительно похожий на бабки Пашин: той же вековой, несокрушимой прочности, сработанный, возможно, одной и той же рукою. Стоять ему здесь, вознесенному к пятому этажу, видно, было неуютно и неловко; он по-дедовски стеснялся своих мятых боков, нехотя выглядывая на яркий электрический свет… Тут же, в углу, были приставлены детские новенькие санки.
Петька застрял, ворчливо шаря в широких карманах; наконец из глубины одежд он выудил звякающий ключик и аккуратно надавил на податливую дверь.
Скинув сапоги, Петька в носках прошелся по квартире, заглядывая в разные углы, будто видел ее впервые, и вернулся, зачем-то потрогав стену, оклеенную обоями в мелкий цветочек.
— Сырая, стерва, — сказал он равнодушно и, оглядев шмыревскую обувку, добавил:
— Ну пойдем, что ли, так. На субботу все одно полы мыть.
Потоптавшись еще на резиновом коврике, Шмырев вошел вслед за Петькой в крупноблочную хоромину, тесно крытую сверху железобетонной плитой, как будто привычно-знакомую и не раз виденную, но от типовой емкости которой он, как оказалось, за отпуск отвык, отдыхая в просторах, замкнутых небом.
Невнимательно оглядев обстановку, Шмырев спросил отвертку и сразу углубился в починку.
Петька сидел под лампочкой посреди комнаты, смоля беломорину, и сочувствовал
