Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина
Галя на меня покрикивала, заставляла мыть руки, выносить мусор, не разрешала курить натощак, а я хоть и посмеивался, но делал все, что она приказывала.
В понедельник утром я привел себя в порядок и заявил:
— Отпуск канул в Лету — мне сегодня надо зарабатывать на булку с маслом.
— Что тебе для этого нужно?
— Ничего. Я просто довожу до сведения… Мне надо только, чтобы ты помахала мне рукой, в то время когда я буду удаляться за горизонт.
— Помашу, — пообещала она.
В два часа я глубоко вздохнул, положил на стол деньги и, буркнув:
— Уйдешь — ключ положи за обшивку двери, — двинулся на работу.
Такая лютая зима пришла, что не продохнуть!
Я несколько раз обмораживал уши. Они облуплялись и становились красными, как вареные раки. С работы добираться до ущелья было удобно: прикатил автобус к руднику, сел, а где надо — вышел. А вот на работу! Приходилось подолгу стоять на дороге и ждать, пока не подойдет автобус, а иной водитель даже и не остановит «по требованию» — не заметит в темноте. Наступила полярная ночь: ходить на рудник и возвращаться приходилось в кромешной темноте. Единственным освещением было северное сияние, да и то не каждый день.
В шубе, унтах и меховых рукавицах мне было жарко. Мерзли только щеки и уши…
С середины декабря к сильному морозу присоединился ветер. Я трусил по тропинке, протоптанной мною и Галей, сунув нос в глубокий воротник, а руки — в карманы. Воротник обрастал инеем, а борода, отпущенная для утепления, примерзала к шарфу.
Я влетал в барак, хлопал коридорной дверью и принимался плясать перед комнатой, держа в руках покрывшийся инеем ключ. В конце концов Галя слышала мою чечетку и открывала дверь в комнату.
— Замерз?
— Нисколько, — бодрился я и пытался сорвать с головы шапку. Но шапка, как правило, примерзала к волосам, потому что волосы были мокрыми после рудничной бани.
Я так и сидел в шапке, и обедал в ней, пока не оттает.
Галя готовила превосходно — или с мороза мне так казалось. Ел я с аппетитом.
Она ждала меня весь день. Она не работала. Целыми днями лежала на кровати и читала книги. Книг становилось все больше; вероятно, днем она бегала в поселковый магазин, наш «микроуниверсам». Там и книги продавались.
— Вот наймем комнату в городе, тогда я на работу устроюсь, — говорила она. — А то можно погибнуть от тоски.
— Мы скоро расстанемся, — возражал я. — А то потом тебе и в загс захочется.
— Фигушки, — парировала она. — Меня не так-то просто выгнать!
— А я сниму комнату и тебе адреса не дам, во! — И показывал ей язык.
— Узнаю! Найду! Не беспокойся, — в той же полушутливой манере угрожала она.
Стекла окон замерзли, и сквозь толстый лед ничего не было видно. Возвращаясь с работы, я от дороги минут десять топал по глухой черной тропе, ежился от крепкого мороза и всякий раз дивился — как могли здесь, в этих диких местах, поселяться первые люди! За коротенькое лето выстроить избушку, запастись дровами и — жить! Тут и стойбищ-то поблизости нет — долгане расселены где-то в стороне, и отсюда до ближайшего селения верст сто… Мне и то достается, хотя живу я здесь с заботливой женщиной. И магазин есть. Пусть не рядом, но есть же. Да и в городе можно все купить. Только я давно уже отвык таскать сумки со всячиной.
На описание ущелья в декабре художнику не потребовалось бы палитры вообще: зимняя картина состояла бы из сплошной черноты — не знаю только, какими красками передал бы он лютый мороз, от которого плевок на лету застывает в ледышку, а сигарета примерзает к губам.
— С получки купишь телевизор, — приказала мне Галя, — а то я тут погибну с тоски.
— Похороню, — успокоил я.
— Но я еще очень мало жила! — возразила она.
— В таком случае телевизоры надо искать в других местах, — ответил я ей. — Мне лично он так же необходим, как слону насморк.
— Все порядочные люди смотрят вечерами передачи!
— Порядочные люди не живут в бараке, занесенном снегом.
— Нормальные люди не живут, как бирюки! Даже в бараках. У всех есть телевизоры.
— А я — псих, ненормальный! Заявляю это вполне серьезно. Берегись…
Она сидела на кровати и как-то несерьезно спорила. Возможно, мы оба принадлежали к тем, кто, единожды обжегшись, дует на все. Оба мы не были откровенны — не говорили о нашем прошлом. Не загадывали вперед. Так, случайные попутчики. И все. Я бы ее давно спровадил, но из-за сильной усталости после работы, из-за мощного мороза никуда не хотелось идти, не было желания искать развлечений. А сама она никуда не уходила. Не мог же я ее просто вышвырнуть. «Да и что я буду один делать, в таком бездонном ущелье! — думал я в иные минуты. — Собаки и те — хоть и грызутся, но вместе держатся…» И я решил подождать до весны, а там видно будет. Может, ей и самой надоест этот добровольный плен.
Галя сидела на кровати и внимательно смотрела в книжку. Но не читала. Прошло несколько минут, а страницы не листались — наверное, она о чем-нибудь думала.
— Гриня! — вдруг позвала она и отбросила книгу.
— Ну, что тебе?
— Поедем привезем мои тряпки?
— Зачем?
— Но не могу же я ходить в одном и том же…
— А ты и не ходишь, а лежишь да читаешь. И вообще, чем меньше на женщине одежды, тем она красивее.
— Дурак ты неотесанный!
— Уговорила. Бери мою тельняшку и щеголяй. Она теплая.
— Давай хоть приемник купим?
— Ты громче любого радио… Ты мне и без приемника надоела, как…
— А ты мне?! Ты не надоел?.. Да я же в твоей хибаре забыла, что такое баня. Во сне снится веник березовый.
— А кто тебя держит? Обувайся и айда.
— И не собираюсь.
— Ну и живи.
— Ну и живу. Не цепляйся к слову!
Мы уткнулись каждый в свою книжку. Потом мне читать надоело. И я принялся завираться:
— Послушай, как поет ветер! Как стая крокодилов, заплывшая нечаянно в Ледовитый океан; свищет, словно подвыпивший соловей; воет как дровосек, хвативший себя топором по ноге; визжит, как старый трамвай на несмазанном крутом повороте; вякает, как мешок с кошками, на котором тренируются боксеры…
— Эх ты, сочинитель! — воскликнула она и прижалась ко мне.
Я погладил ее по голове и сказал:
— Только ничего не воображай! Вообще, я не люблю вашего брата: визг-писк, а проку — ноль.
— А у меня брата нет, — подыграла она. — Расскажи еще что-нибудь. — Подобрала коленки и, устроившись
