Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина
— Ты меня уважаешь? — спросил он меня.
— Не за что, — ответил я. — Уважение надо заслужить. Вот выпьем — тогда посмотрим.
Мы выпили по рюмке коньяку, и я спросил его:
— Ты кто?
— Грузин, — ответил он.
— А я — негр. — (Грузин рассмеялся.) — Я перекрашенный…
Потом он ушел, а я вновь остался один. Откуда-то появилась Галя.
— Мне здесь надоело, — сказал я ей.
— Мне — тоже.
— Убежим? — предложил я.
— Давай, — согласилась она.
Пока мы сидели в ресторане «Лама», на улице шел снег. Когда мы вышли, на карнизах уже лежали пушистые меха. На почтовом ящике была надета песцовая шапка — плавные снежинки скользили, как конфетти на новогоднем карнавале… Я в этом году впервые толком видел снег. Мне захотелось погулять. Было тепло и радостно. Мы шли по улице, освещенной сотнями фонарей. Расстегнутая куртка моя трепыхалась.
— Едем ко мне, — заявил я решительно.
— Придется, — согласилась Галя. — Не могу же я такого пьяного бросить на улице… Чего доброго в вытрезвитель попадешь.
— Я? Кого! Меня?! В вытрезвитель? Да я как стеклышко!
— Тогда застегнись, стеклышко.
— А мне, может быть, жарко! Я с материка приехал! На дворе два градуса жары, а ты — «застегнись»! — Я размахивал руками, призывал в свидетели прохожих.
Потом мы зашли в магазин и купили там еды и питья, так как дома у меня ничего не было. Галя договорилась с водителем «газика», и мы поехали за город, ко мне.
Машина шла около часа, и я успел немного вздремнуть. Галя меня растолкала и спросила:
— Долго еще ехать?
— А мы уже проехали, — сказал я, приглядевшись. — Надо назад, по этой же дороге… Тут недалеко.
Машина развернулась. Я старался показать издалека, где мой дом, но Галя ничего не видела и все время спрашивала:
— Где? Там же ничего нет…
Машина остановилась, мы выбрались на дорогу и двинулись к моему бараку.
В бараке никто не жил. Он стоял у подножия горы. Безобразные его окна были заколочены досками.
Мы нырнули в дверь, попали в длинный коридор, в котором раньше жило бесчисленное множество бездомных собак. Я чиркнул спичкой, отыскал ключ за рваной обшивкой двери и открыл замок.
— Прошу! — пригласил я ее широким жестом.
Она вошла и стала беспокойно озираться в темноте. Я включил свет и свалил еду и все остальное на кровать…
Сюда я переселился в конце года. Мне тогда было все равно, где жить. Мы развелись, и я ушел. До переселения сюда я три ночи спал в гардеробе рудника, одну ночь — в каком-то подъезде. А потом, шатаясь в тоске по горам, вдруг увидел, как из-под снега клубится пар. Я разгреб снег и увидел строение… Мне оно понравилось — здесь меня никто не мог найти, а этого-то мне и недоставало в то время… Когда я ночевал в гардеробе, меня жалели технички и поговаривали между собой о моих прошлых отношениях с женой. Ругали ее и хвалили меня — от этого хотелось повеситься. Слух о моей беспризорности добрался до наших ребят, и все горняки стали гостеприимно звать к себе. Но я нашел барак в тундре! Тут я жил спокойно недели две, а потом ко мне заявилась комиссия от профсоюза. Комиссия покачала головами и решила поставить меня на срочную очередь для получения жилплощади. Я их выгнал с нехорошими словами. И конечно, был не прав. Они же ко мне по-человечески. В конце концов, не выдержав круговой заботы, я взял отпуск и укатил на материк… И вот — вернулся.
— Ну как? — спросил я Галю.
— Отлично, — сказала она без энтузиазма, осматривая мою конуру.
— Тогда можете раздеваться — здесь тепло… Мой дом — ваш дом, — сказал я, копаясь в кухонном столе.
Надо было отыскать чайник и согреть кипятку.
— Извините, но насчет закусона у меня ничего, к сожалению…
В столе попадались лишь высохшие корки хлеба, половинки лаврового листа, одна макаронина, две распечатанные банки какао…
— А это что? — кивнула она на свертки и стала убирать их с кровати. — Обойдемся. Я знаю, что шахтеры — бездомовники. Разбрасываете свои рублики, как бумажки, направо и налево. Кутилы.
— Солить их, что ли? — хмыкнул я.
— Глупо вы рассуждаете! Извините.
— Я вообще не люблю рассуждать. Моя бывшая жена хорошо рассуждала — я от этого до сих пор смурной.
— А ты был женат? (Ну на «ты», так на «ты»).
— Десять раз.
— Да-а?! Хорошенькое дело!..
— Но мне не понравилось. Она, вернее, они все на меня кричали.
— Значит, заслуживал.
— И сейчас заслуживаю, но кричать на меня уже некому… И вообще, не люблю умных разговоров: от них рано лысеют. Лучше стряпайте закуску, и мы опрокинем с вами по стаканчику этого отличного вина.
Взор мой постепенно прояснялся. Теперь я мог как следует разглядеть, кто это топчется в моей комнате. Это была девушка лет двадцати трех, с большими темными глазами, худенькая, в длинном осеннем пальто. Тонкие пальчики то расстегивали, то застегивали пуговки. Она была совершенно трезва, и мне вдруг стало стыдно. Чего паясничаю?
Наконец-то она скинула с себя пальто и спросила:
— Долго будешь в куртке ходить?
Я послушно разделся. Сел к столу. Галя приготовила закуску — почистила апельсины и открыла банку маринованной свинины. Мы выпили, и я решил:
— Больше пить не будем. А то уже в животе черно. Раздевайся, туши свет и ложись.
— Вот как?! — спросила она.
— Только так.
Она помолчала, потом решительно сказала:
— Только уж если я разденусь, выключу свет и лягу — это будет надолго…
— Ясно. Живи, если нравится. Мне не жалко.
Она засмеялась и скинула сапоги.
Три дня промелькнули, как один. Утром мы поднимались поздно. Я выбегал на улицу прямо в трусах — в этих краях даже птиц не было. Даже приблудный пес Норд и тот сбежал, пока я был в отпуске. Мы были здесь одни, в горах, на ярком снегу.
Пока я обтирался снегом, она готовила завтрак. Мы садились за стол, потом читали книги и почти не разговаривали.
Ближе к вечеру шли, утопая в снегу, в магазин за два километра. Там брали все, что надо и не надо, и навьюченные возвращались домой.
Галя обжилась в моей комнате, перестирала наволочки, проморозила их, выгладила, для чего мне пришлось купить таз и утюг. Она отыскала рядом еще одну комнату и приказала мне пробить в нее дверь. Я обследовал комнату и тоже пришел к выводу, что в двух жить удобнее.
Мы больше не выпивали. На завтрак у меня появились горячие блюда — раньше я по выходным ходил голодный до тех пор, пока не выберусь в город
