Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

следовательно, не смел становиться Таниным недругом. Не он, а нечто неподвластное ему, но прочно засевшее в нем восставало против кабальных условий, навязанных его злу Таниным добром. Это было безнравственно — потому он и говорил себе, что безнравствен, ставя себя рядом с той, которая была выше всех, выше Тани и уж конечно выше его.

— Я слушаю, — сказал не он, а черт-те кто.

Прежде чем говорить, Таня вывалила на стол какие-то альбомы, ученические, с детскими рисунками, опорожнила целлофановый мешок, принесенный с собой из школы, — все это делалось сосредоточенно, значительно, — сложила вдвое целлофан, разгладила, — все это делалось, как на уроке в школе, в приготовлении к уроку.

Он постоял и пошел себе потихоньку на кухню.

— Подожди, — не слишком повелительно вернула она его. — Я что-то недовольна твоим адвокатом.

Была в суде, была и разговаривала, стало быть, с В. И.

На кого ж пенять, коль недовольна? Кто обивал пороги адвокатской конторы? Она сказала, что согласна: ее, конечно, промах и подвели советчики; в таком серьезном деле нельзя пороть горячку, поспешила.

— Не знаю… — сказал он. — Мне, например, другой не нужен. И человек порядочный, и адвокат хороший.

Она уткнулась в эти детские рисунки, перебирала их, отбирала вроде бы на выставку — старательно — и так же старательно скрывала от него свое возмущение.

— Хороший потому, что потакает тебе?

Набраться терпения? Он набрался.

— Ничуть не потакает. Да и чему же потакать?

— Твоему р-рыцарству! — произнесла она раскатисто и выставку свою забраковала, ничего не выбрала, смешала все на столе, как мешают карты.

— А в рыцарстве худа нет, — сказал он.

— А в донкихотстве? — Она исподлобья бросила на него жгучий взгляд.

Он стоял в простенке, привалившись плечом к дверному косяку.

— Это Василий Иванович так говорит?

— Это я так говорю! — повысила голос Таня. — То, что в жизни по глупости окружающих проходит за геройство, то в суде оказывается покрывательством.

Она была универсальная спасительница — по назначению своему, по должности, по роли, которую играла все эти годы, и отказаться от этой привычной роли было выше ее сил, но роль-то теперь измельчала, в спасительницу вселился ненавистнический бес.

— Говори, говори! Кого я покрываю и кто главный враг.

Закинув руки за шею, поправляя, что ли, волосы, она неосторожно взбила их, движения у нее стали резкие, неосмысленные, он не думал выводить ее из себя, но, кажется вывел.

— Вот! — выкрикнула она с отчаянной гримасой, с вздыбленными волосами. — Главный враг! Эта женщина, которая старше тебя на пять лет и которая тобой, мальчишкой, вертит как хочет!

Он сам подстрекнул Таню и сам же одернул ее:

— Об этой женщине не будем!

— Нет, будем! — круто тряхнула она взлохмаченной головой. — Эта женщина… — У нее словно бы перехватило дыхание, глотнула судорожно, лизнула губы. — В этой женщине, возможно, тысяча качеств, отрицать не берусь… — сказала она, совладав с собой, и тотчас же вновь взорвалась: — Но по отношению к тебе эта женщина ведет себя как… главный враг! Отравляет, сжигает, разрушает! Разъединяет нас с тобой, толкает тебя в пропасть, калечит твою жизнь!

Такое, кажется, было уже однажды, но было давно, в пору его болезни, в самом начале: он вышел из дому, выскочил, хлопнув дверью, — то было пустячным сравнительно с этим. Тогда, прежде чем выйти, он оделся, и Таня что-то говорила ему в прихожей, увещевала, а теперь было лето, и он как был в домашнем, так и вышел, выскочил, и Таня не пошла за ним, не сказала ему ни слова.

Он тоже не сказал, что уходит навсегда, не вернется или вернется только затем, чтобы захватить свои вещи. И вышел, выскочил, хлопнув дверью. Горели фонари, городские светильники, которым необходим постоянный источник энергии, а звезд, которые горят сами по себе, в свете уличных огней не было видно.

Он так бежал по улице, словно опаздывал куда-то, разгоряченный, озлобленный, уходящий из одной жизни в другую, ломающий какие-то преграды, и только погодя умерил свой шаг, свой пыл: нигде его не ждали. Пожалуй, и раньше мог додуматься до этого, не строить никаких иллюзий, признать свою беспомощность, свое поражение, но это было позорно — признаваться. Он покружил по улицам и вернулся домой.

Таня, конечно, уже спала или притворялась, что спит. Он постелил себе, лег и тоже притворился.

Донкихотство, пропасть, искалеченная жизнь, главный враг — обойма вздора, чудовищной напраслины, грубой брани, на что отвечать было бы глупо, не нужно, унизительно, и даже держать при себе эту ржавую обойму, как грязное тряпье, как похабную писульку, нельзя, неприлично: такое выбрасывают вон, не глядя, не раздумывая, не читая, — вон из карманов, из головы; он так и сделал.

Как дальше существовать, назначит суд, на то и был расчет — укрыться за спинами судей, но те не торопились, и жизнь сама велела что-то немедленно предпринимать.

Утром, еще до суда, случилась авария на красильном участке, и битых два часа копались там электрики, механики, газовщики, не находили, в чем загвоздка, и тогда он полез туда сам, вымазался, наглотался всякой дряни, намучился, но нашел.

Муравьева появилась как раз в тот момент, когда он, мокрый, вылез из подвала и даже не мог подать ей руки — по локоть в мазуте.

— Еще бы час простоя, и с месячными показателями вылетели бы в трубу! — сказала она своему заму, но так громко, чтобы слышно было всем. — Премируем вас, Ростислав Федорович. Заслужили.

Он что-то промямлил: не стоит, мол, или извинился за недотеп работяг.

— Вы куда? — спросила она.

— Мыться, куда, — ответил он.

Вместе вышли из красильного корпуса.

И тут-то проскочила эта искра: предпринимать что-то надо! С минуту он соображал, набирался нахальства и стыдливо внушал себе, что без нахальства ничего не выйдет.

— Премируйте меня временным жильем в общежитии, — выговорил он еле-еле и поспешил смягчить бесцеремонность своей просьбы: — Мне любое. Лишь бы крыша. Это реально?

— Задай вопрос полегче! — рассеянно ответила Муравьева и только потом спохватилась, стала как вкопанная. — Слушай, Славик, что это значит?

— Ну, по семейным обстоятельствам, — объяснил он виновато.

Пошли дальше.

Он думал, что она отругает его, прочтет ему мораль или посмеется над ним, по молодости лет бросающимся в крайности, но она промолчала, словно бы то, что он сказал, тотчас вылетело у нее из головы. Она теперь временами как бы замыкалась в себе и вот сейчас замкнулась тоже, не стала допытываться, что у него стряслось, и погодя проговорила ворчливо:

— Мода, что ли, такая пошла… Неуживчивость у людей. Рита моя туда же… Нелады какие-то с мужем. Слезы.

Риту из машбюро, Маргариту Макаровну, которой он помог недавно через