Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

Она не ошиблась: как ни был панически настроен Рудич и какие ни мерещились ему бури в открытом море, а приставать к берегу, становиться на спасительный якорь он ни за что не хотел. Товар — деньги — товар: Маркса к чему-то приплел; неуправляемый процесс! — так это же зависит от того, кто управляет — дурак или умный; иначе надо бы сказать: необратимый процесс при известных условиях; всякое хищничество необратимо, подумала она, инстинкты парализуют волю, и, следовательно, жить нужно волей, умом, а не инстинктами. Эту кормушку, речинскую, следовало немедленно прикрывать, ликвидировать. Чтобы и следа не осталось.

Всего она не сказала Рудичу — не все сразу! — достаточно было подготовить почву, натолкнуть его на временное отступление: пускай притерпится к пустой кормушке.

— Не забывайте, Георгий Емельянович, на комбинате ЧП. — Она двинулась в обход. — Слушается уголовное дело. При такой ситуации…

Рудич возбужденно перебил:

— Мы едем по другой дороге! По совершенно другой! Когда где-то горит, с ведрами бегут туда, — вскинул он руку, пальцем указал направление. — И никому не стукнет в голову бежать с ведром не туда, а сюда.

Пускай притерпится к пустой кормушке!

— Когда на дворе гроза, в доме на это время выключают электричество.

— Кто вам сказал? — возмутился Рудич. — И что вы мне суете ваше уголовное дело? Я слежу, осведомлен. Судят мелких жуликов, причем вы сами их посадили. А могли бы не доводить до суда, пресечь заблаговременно. Взять за шиворот того же Хухрия. Могли бы замять. Но не замяли. Потому что вам нужен был громоотвод. И после этого вы мне рассказываете сказки про какую-то грозу и про какое-то электричество!

Все было так, как он говорил, — она не стала возражать ему, но и не смолчала.

— Вы не знаете моих взаимоотношений с Хухрием.

— Слыхал.

Все он слыхал!

— Если слыхали, — сказала она, — то должны понять. Мне нужно было наконец-то расквитаться с этой скотиной. Я поклялась себе, что расквитаюсь.

Она не клялась. Она теперь это придумала. Хотя, возможно, нечто подобное отчасти руководило ею, когда толкала Хухрия на его аферы, создавала ему для этого условия, бросала наживку в уверенности, что клюнет.

— Сложная у вас методика, — скептически сощурился Рудич. — А суд… Что суд? — Он словно бы издалека разглядывал происходящее в суде. — Много ли надо — поднять документацию. Ну, влепят им по пятерочке с конфискацией. Долго ли? Дело ясное, простая арифметика, и, если вам от крепкого бульона нездоровится, давайте, пока суд идет, прервемся. Клиентов обзвоню, что тетя временно в отъезде. То есть товар задерживается, перебой с поставками. А что, — спросил он, — ваш зам тоже брал?

— Боже упаси! — оскорбилась она за Частухина. — Ребенок!

— Если не брал, отделается легким испугом, — безапелляционно определил Рудич. — И вот вам вся ваша эпопея.

— Ребенок капризный, — сказала она. — Боюсь, накрутит на себя лишнее.

— Ваша, что ли, печаль?

— Не моя. Он мне, по сути, уже не нужен. Экспериментальный цех задействован.

Рудич улыбнулся лучисто — нынче впервые.

— Эх, Антонина Степановна! Жестоки! Ох и жестоки! Я так ОБХСС не опасаюсь, как вас. Коварны!

— Да бросьте вы лирику! — оборвала она его. — Выкладывайте деньги, и адью на месяц.

С той же лучистой улыбкой, словно бы продолжая усмехаться своим мыслям, Рудич раскрыл портфель.

— Где справедливость, Антонина Степановна? Вашему заму назначили меру пресечения. Ребенку. А вам? Нет, не за это! — Он вытащил из портфеля объемистый сверток. — Это подпольная сделка. Тут вопрос ясен. А вот за ваши коварные глазки тоже ведь полагалась бы мерочка! Так сказать, превентивная. За то, что сам черт не разберет, что у вас на уме, а что на языке. Полагалось бы, Антонина Степановна! — Рудич вынимал пачки купюр из свертка и приговаривал: — Мера пресечения, полновесная! Да нет ее в Уголовном кодексе. А вдруг, представьте, внесут дополнение, вставят? Куда вы с вашими коварными глазками денетесь?

Что-то он разболтался, пожалуй, слишком.

— Послушайте, книголюб, вы, часом, не хлебнули в буфете? Признайтесь.

Он больше не улыбался, лицо его потвердело, стянулось, будто в гипсовой маске.

— Сержусь, — сказал он холодно, сухо, ничем не выражая своей сердитости. — Дурите мне голову. Речинск вам больше не нужен, как и ваш зам. Нашли кого-то. Переориентировка!

Она пожала плечами.

— Если память мне не изменяет, в церкви мы не венчаны и в загсе не регистрированы. Я девка холостая. Замуж мне не горит. И смею вас заверить: ни с кем обручаться не собираюсь, но с Речинском помолвлена, а там будет видно.

Деньги она упрятала в хозяйственную сумку и сверху прикрыла всякой всячиной, купленной на вокзале в железнодорожном киоске.

Рудич улетал, она уезжала — предпочитала не оставлять своих следов в списках Аэрофлота, да и ехать ей было недолго. Никакими психозами она не страдала, сумку держала крепко, не выпускала из рук, взяла два билета в двухместное купе, чтобы избежать нежелательного соседства, но перед отходом поезда уступила второй билет молоденькой мамаше с трехлетней дочуркой — вспомнила свою Милочку в том же благословенном возрасте.

Душа растаяла.

Затем, расположившись, освоившись в купе, всю дорогу взахлеб тараторили, нашли общий язык — дети! — отводили душу, хотя, по справедливости, отводила душу она, а спутница не поспевала за ней.

Такое было настроение, или же спутница — мямля.

— У меня двое, — говорила Муравьева взахлеб, — мальчик и девочка; Олег, увы, уже не мой: свои интересы, имеется дама сердца, а меня еще вызывают в школу на родительские собрания; нет, что ни говорите, мы в их годы были скромнее; зато Милочка — моя; всем матерям желаю дочек: дочка всегда ближе; везу ее на саночках, зима, много снега, чувствую, что легче стало везти, оборачиваюсь, а доченька лежит в сугробе, свернувшись калачиком, и не пикнет, надо же; такой исключительный был ребенок, спокойный, терпеливый…

И снова взахлеб:

— Идем с ней, гуляем, на площади ставят металлический каркас для традиционной детской елки, но ветки, сосновые, еще не подвезли, еще ничего не понятно, а Милочка мне и говорит: «Мама, помнишь, что здесь будет? Новый год!»

Почему взахлеб? Почему растаяла душа? Почему? Рудич, шестьдесят процентов, дорожные расходы, базарные торги, хамские выпады, пошлые препирательства, и после всего этого растаяла?

Да потому и растаяла, что всему этому был положен конец.

Ах, какая умница, вовремя остановиться — это же верх человеческого самообладания для игрока, для завоевателя, для мстителя, для фантазера, для баловня судьбы. «Тащила, на себе чугунный груз и дотащила, сбросила, распрямилась — вот это жизнь! Вот это блаженство, — подумала она, — сладость победы, право расслабиться, понежиться, растянуться на вагонной коечке, руки под голову, ритмичное покачивание, приятная дремота, милая спутница».

Все было мило ей в этот