Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

Видеться им приходилось частенько: он остерегался держать при себе крупные суммы, причитающиеся ей, а к услугам сберкасс или почты ни она, ни он не прибегали.

Видеться в Речинске было небезопасно, это могло вызвать нежелательные толки, и всякий раз рандеву назначали на нейтральной почве — в дорожных мотелях или аэропортовских гостиницах.

Когда Частухин показал ей письмо из Речинска, она уже знала, что это вызов не Частухину, а ей: был хитрый шифр. И этим же шифром она сообщила Рудичу, где будет поджидать его в назначенный день. Подобного рода предосторожности имели смысл до той поры, пока никто из ведомства незримых соглядатаев не пронюхал чего-нибудь, но вероятность такого исхода не превышала вероятности не предусмотренного астрономами солнечного затмения или внезапной космической катастрофы.

Все было предусмотрено — и солнечное затмение, и неуязвимость громоздкого, а потому и поддающегося остроумным манипуляциям бухгалтерского учета.

Однако же не следовало чрезмерно зарываться.

Она приехала на рандеву с Рудичем по его вызову, то есть за деньгами, но и помимо того были у нее кое-какие соображения на будущее — радикальные, экстремальные, можно и так сказать.

Поджидая Рудича в гостиничном номере, она обдумывала все то же: как склонить его, зарвавшегося и жаждущего зарываться дальше, к единственно разумному, по ее мнению, и очень трудному, вовсе не соблазнительному шагу.

Ох, упрется.

В номере был телевизор, она включила, объявили спектакль, комедию, и какой-то специалист, профессор, держал вступительную речь. Куда не достает меч закона, говорил он, туда достает бич сатиры. Она выключила звук.

Ей показалось, что постучали в двери, пошла открывать; на пороге стоял Рудич, бледный, с портфелем, вытирал ладонью вспотевшие залысины.

— Я не стучал. Я только подошел. Как вы услышали?

— Мистика, — сказала она. — Что с вами? Ну и видик!

На нем был кургузый, будто не с его плеча, пиджачишко, мятый, запыленный, словно трясся на телеге по проселочной дороге, и лицо было злое, нечистое, запыленное, исхудал — это за месяц, пока не виделись.

— Не во фраке ж… с этим! — бросил он портфель в кресло.

— Да кто догадается, что там у вас!

Он плюхнулся туда же, в то же кресло, спиной прижимаясь к портфелю и прижимая ладони к лицу.

— Старею, — растер он лицо ладонями. — Боюсь!

Он, кажется, сам шел навстречу ее капитулянтским намерениям.

— Выпить хотите? — Она сняла телефонную трубку, чтобы позвонить в ресторан.

— Не надо! — всполошился он; так был напуган, что, видно, опасался даже этого. — Я пить не буду.

— Завязали?

— Боюсь. — Он попытался умоститься в кресле, но портфель мешал ему. — Тут, говорят, дружинники — звери! И вообще… порядочки на авиатранспорте. Мне обратно лететь через час.

Она озабоченно подумала, что за час, пожалуй, не сумеет уломать его. Он все свои тревоги свалил на портфель, заменивший ему мешок инкассатора: мол, в этом ранге положена охрана, не менее двоих, вооруженных пистолетами, а он один, безоружный и с такими деньгами. Как будто она будет возвращаться не одна и не с такими. Он сказал, что разные вещи — свои деньги или чужие. Но этот психоз вроде бы стал у него проходить, он вытащил портфель из-за спины, поставил его на пол, рядом, уселся поудобнее, кивнул на телевизор:

— Что вы смотрите?

— Сатиру. По-моему, на нас с вами.

— Ну, без звука сатира не грозна, — он нагнулся, расстегнул портфель. — С вашего разрешения, я вычту транспортные расходы.

— Не смешите людей, — сказала она. — Это из оргфондов. Тут лектор говорил перед началом про сатиру, что ее кнут, или бич, как он выразился, достает туда, куда не достает меч закона.

— Не лектор выразился, а Пушкин. Александр Сергеевич. Известное выражение! — продемонстрировал Рудич свою начитанность.

— Ну, эрудит! Вас на скамью подсудимых: забили бы любого прокурора!

Рудич пошевелил бровями, будто пытаясь нахмуриться, и не нахмурился, а все же помрачнел.

— Да ну вас, Антонина Степановна, с вашей сатирой!

— Действует?

— Ваша — да, — произнес он мрачно. — А вообще… не принимаю на свой счет. Это, знаете ли, в жизни иначе, чем изображают, — бросил он презрительный взгляд на экран телевизора. — В жизни это не смешно.

— А страшно — хотите сказать?

— Когда как.

— Вот я и думаю, что Пушкин в этом плане устарел, — заговорила она, искоса наблюдая за Рудичем. — Это высказывание устарело. Не те времена. Иммунитет! Плевать нам на сатиру, Георгий Емельянович. Что нам бич! Пускай себе щелкает. Пускай себе автор данного произведения тешится мыслью, будто кого-то разоблачил, что-то выкорчевал… Бич нам не страшен. Страшен меч. И достает он как раз туда, куда никакой бич не достанет.

Нынче глаза у Рудича были тускловаты и словно бы глубоко вдавлены — прятались под бровями.

— Что-то вы, Антонина Степановна, усиленно… пугаете, — косо глянул он на нее.

— Пугаю, — охотно, не без удовольствия призналась она. — А вы меня? Своими страхами, своим маскарадом! Кому нужно, тот вас и в замызганной робе узнает! У вас же физиономия меченая: книголюб-фармазонщик! И по походке видно, что избегаете встречаться с органами юстиции. Сколько привезли?

— Шестьдесят процентов, — демонстративно не ответил он по существу: не о процентах спрашивала. — Какая закладка, такой и навар.

— Кстати, о наварах, Георгий Емельянович… Опять скажете, что пугаю. А ведь в вашем возрасте, да и в моем, медицина их не рекомендует, наваров-то. Где-то, эпизодически, еще так-сяк… Но как система… Вот и выглядите вы неважно. Злоупотребляете наварами, Георгий Емельянович. Вредно для здоровья.

Он сразу смекнул, куда она ведет; готов был возмутиться, воспламениться — выдала злая искра в глазах, но заговорил приглушенно, вкрадчиво:

— Объелись, Антонина Степановна? Предлагаете диету? Конечно! Шестьдесят процентов — не сорок. А у меня в последний год на доставку вашей обусловленной доли, не считая нервов, ушло наличными больше тысячи.

Она ему сказала тривиальное: меньше, мол, пейте; и — сколько повторять? — дорожные расходы сюда не в счет; и было обусловлено — не торговаться: не на толкучке же!

— А где? — тупо спросил Рудич. — И что мне запоет клиентура? У них-то навар не тот. Бульончик-то разбавленный. Им таки мало. Учтите, Антонина Степановна: когда идет процесс по Марксу, товар — деньги — товар, это уже неуправляемый процесс.

— Оригинальная интерпретация! — зло рассмеялась она. — Ваши отношения с политэкономией, Георгий Емельянович, слишком натянуты. Вы лучше послушайте меня. Два года назад кто меня отговаривал? Ваша милость. Ловушки, капканы! А почему в них попадаются даже самые хитрые и ловкие? Предприятие спланировано гениально, рассчитано во всех деталях, и вдруг провал! Что способствует? Жадность. Люди не способны вовремя остановиться. Бизнес — это искусство. А что такое искусство? Чувство меры. Будьте художником, Георгий Емельянович! — призвала она его к благоразумию. — Не превращайтесь в