Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина
— Ну?
— Ну, все думали про цифру, а Борька мне эту цифру желваками отсчитал. Понял?
Я приложил пальцы к желвакам и поиграл ими: шесть раз, потом восемь. Но обидеться я не успел, покраснел только, а Малина выехал, резко развернувшись, на центральную улицу, и в свете фар появился милиционер на мотоцикле с коляской, тарахтящем на месте. Милиционер поднял руку, и Малина затормозил. Милиционер неторопливо слез с седла, вынул ключ зажигания и пошел к нам. «Крышка, — подумал я. — Отнимут машину».
Малина открыл дверцу слева, протянул милиционеру права. Тот посветил фонариком нам в лица и сказал Малине:
— А ну-ка дыхни.
Малина дыхнул.
Милиционер молча вернул ему права.
Мы тронулись. Каким гипнозом Малина спас права?
— Ты же пил! — сказал я восхищенно.
— Нет, — возразил Малина. — Я пил только воду.
А Борька все молчал, и я подумал, что здорово сегодня Малина обработал нас обоих. Как это он сказал Борьке: «Думать не умеешь. И что с тобой дальше будет?..» — вовремя ведь сказал…
Мы ехали медленно по безлюдной и тихой Гатчине, и молодая листва, подсвеченная неоном, казалась гуще, чем днем. Я опустил стекло, и в кабине стало прохладно и просторно. Я сел боком, чтобы видеть одновременно и Малину, и Борьку, и улицу, и мне вдруг снова стало легко, как днем, когда солнце светило нам в лицо. «Все хорошо, — думал я. — Все будет прекрасно».
Возле почты Малина затормозил и вышел позвонить жене. Я открыл дверцу, закурил и, слушая, как тихо на улице, как шевелятся влажные от вечерней росы листки тополя у обочины и зудит по-стрекозиному неоновая колба светильника высоко в ветвях, почувствовал вдруг, что и Борька чувствует сейчас то же — эту теплую, добрую, раннюю весну.
— Ты знаешь, я завтра домой поеду, — он вздохнул. — Дай-ка докурить.
Я отдал ему сигарету, радуясь, что только качал ее, что ему осталось еще много. И тоже вздохнул.
— Ты извини меня, — сказал он. — Наверное, ты прав. Не стоило ездить в Гатчину.
— Брось, старик, — сказал я. — Чего бы мы стоили, если бы не собрались и не съездили…
Он опустил голову.
Вернулся Малина. Захлопнул дверцу, обошел машину спереди, открыл дверцу слева и сел за руль.
— Все в порядке, — сказал Малина. — Поехали.
До железнодорожного переезда оставалось рукой подать, когда ярко освещенный черно-белый шлагбаум вздрогнул и пошел вниз торжественно и зловеще. Даже когда торопиться некуда, в такие минуты начинаешь вдруг психовать. От обиды, наверное, какой-то детской. Вот ехал себе, никому не мешал — и вдруг какая-то непознанная закономерность резко меняет твою судьбу и нужно снова искать живые ритмы.
Мы смотрели на блестящие под прожектором рельсы, на неподвижную фигуру женщины в оранжевом железнодорожном жилете, с желтым флажком в руке, и каждый думал, конечно: скорее бы проходил поезд…
— Да, придется мне все-таки разводиться, — сказал вдруг Малина как бы самому себе, не меняя лица и не отрывая взгляда от дороги.
Меня озноб пробрал. По его тусклому голосу я сразу почувствовал, что сказано это всерьез и окончательно.
Но почему? У него же все хорошо с женой, у Малины всегда все в порядке…
Я обернулся к Борьке. Мне показалось, что от глаз его к затылку Малины тянутся прерывающиеся серебристые нити — как провода к силовому рубильнику, где предохранитель перегорел.
— Опять она с этим, с прошлогодним, — сказал Малина, поворачивая ключ зажигания, чтобы мотор отдохнул. — Да вы не в курсе, ребята, я молчал… Она все время прощенья просит и плачет по ночам — прямо ножом по сердцу. А может, у них все нормально получится, а? Но Андрюшку я ей не отдам. Нет…
Он хотел сказать еще что-то, но тут слева из-за домов выполз, надрывно мыкнув, зеленый с прямой полосой тепловоз, вибрация от тяжелого состава дошла по земле к нам и наполнила кабину «Запорожца» дрожащим гулом. Тепловоз сразу скрылся за придорожными тополями, а тяжелые коричневые вагоны и низкие платформы с тракторами, экскаваторами, комбайнами и другими плодами прогресса все появлялись из-за домов. Будто там глубокий тоннель и конвейеру этому нет конца. Я представлял, как расползутся эти стальные зверюшки по стране, чтобы людям помочь, и радовался. Но главное — я лицо машиниста запомнил. Вовсе не замечательное, усталое лицо; оно хорошо освещено было с переезда — круги усталости под молодыми глазами, потом — улыбка и короткий взмах руки — живем, мол, ребята…
Мы молча ждали, когда состав пройдет. Я чувствовал себя почему-то не на месте. Обернувшись к Борьке, я увидел, что и он ерзает стеснительно. И тут весь мой сегодняшний вечерок, и мудрые мысли зануленного трусостью сознания, и хамское хмыканье в трубку, откуда тянулось ко мне маленькое, но истинное тепло, пусть даже примаскированное нарочито расширенными зрачками японских нулей, — все прокрутилось во мне мгновенно, но уже увиденное отсюда, причем не моими глазами, а вроде бы взглядом Малины или, может быть, того парня, что поволок тяжелый состав, чтобы к кому-то помощь пришла, — и стыдно стало до боли.
Состав прошел, простучав колесами последнего вагона с особенной четкостью, и шлагбаум милостиво поднялся.
Снова мы ехали по дороге. Но уже не было того умиротворенного чувства нерушимой общности, что заставило нас с Борькой пойти друг другу навстречу, пока Малина звонил в город жене.
Да, разумеется, мы уже не вместе, давно не вместе. С того ли дня, когда я впервые пошел в театр с Зоей или, может быть, с той ночи, когда Малина не спал, впервые узнав от жены все, о чем и самым близким друзьям не говорят, — мы не вместе, хотя и я, и Борька хотим сейчас одного — пусть у обоих нас будет отнято столько, чтобы можно было нашему другу потерянное вернуть. Но никто не может облегчить груз на твоих плечах, потому что никто за тебя не взглянет тебе в глаза и не скажет всей правды…
На прямом шоссе маленький «Запорожец» хорошо набирал скорость. Впереди над горизонтом светилось теплое вечернее зарево над нашим городом.
Николай Коняев
ДВА ДНЯ, НОЧЬ И УТРО
Повесть
День первый
Солнце стало большим и весенним. Оно сверкало в стеклах домов и в натаявших лужицах, радужной пеленой заволакивало сосны, осыпающие со своих ветвей сырость. Был самый разгар весенней работы, и снег — прямо на глазах — серел, сжимался, пытался убежать в спасительную тень, но иногда, чаще всего к вечеру,
