Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

— Он умеет, — заступилась Зоя. — Бука, ну докажи, что ты умеешь думать.

Малина отошел, Борька опустил голову и задумался, а Зоя снова зашептала ему что-то теплое, нужное, хорошее о нем, что понимала только она крепкой своей любовью.

Малина вышел на середину, повернулся к нам спиной и закрыл лицо руками. Потом обернулся и с улыбкой торжества и облегчения выдохнул раздельно:

— Шестьсот — девяносто — восемь!

Зоя захлопала в ладоши, я сел на стул и постарался сосредоточиться на чем-то, чего никак не мог поймать, а Тоня закричала:

— Еще! Ой, еще! Как это так, а? Давай еще!

— Больше не могу, — сказал Малина. — Устал, извините.

— Надо же, какой ты все-таки молодец! — Зоя кивнула ему и снова повела Борьку на диван. А Малина почесал затылок.

Тоня достала из-под кровати пластинки, включила проигрыватель, и поплыла мелодия из «Шербурских зонтиков». Время снова остановилось, а потом стало возвращаться ко мне отчетливостью сознания, что не нужно было все-таки ехать сюда. Вот теперь оказывается, ко всему прочему, что Малина, старый, добрый Малина, зарывает свой главный и такой редкий талант в землю. Я грустно пожал ему руку, а он улыбнулся виновато и пожал плечами. Потом сказал мне тихо:

— Слушай, он же ничего не понял. Пора увозить его.

А я махнул рукой и пошел танцевать с Тоней.

Зоя на диване целовала Борькину руку. Он отнял руки, обнял Зою, прижал ее голову к своей груди, потом стал целовать ее лицо.

Обняв Тоню, я ходил по комнате, как слепой конь. Тоня была большая, теплая и уютная. Борька с Зоей совсем там сошли с ума, и я поцеловал Тоню в шею, задыхаясь родимым «Агатом» и думая: «Если он останется, я тоже останусь. Ну и пусть…»

В душе росла благодарность к сердечным японцам, отвалившим мне сегодня без очереди целых три нуля, три прищуренных, блудливо хихикающих нулика, с которыми у человека развязаны руки, потому что он как бы не он, в этот день его просто нет, а вернее, он от самого себя свободен. От такого комфорта на денек редко кто откажется: у каждого нынче стресс, регресс и депрессия. И я стал рассказывать Тоне, какие у меня замечательные рыбки в аквариуме, и жаловаться на Борькино полотенце. Тоня по-матерински перебирала мои волосы на затылке и хотела замуж. Малина положил мне руку на плечо:

— Оса, пойдем! Пойдем выпьем.

Подойдя к столу, я взял протянутый им стакан, а когда выпил до дна, понял, что это была вода.

— Ты что? — я схватил его за руку.

— Сядь и успокойся, — сказал Малина. — Сейчас домой поедем.

— Тебе нельзя, ты пил, — сказал я. — Оставайся с нами.

— Сядь и не питюкай. — И он усадил меня на стул напротив Борьки с Зоей и снова дал воды.

От воды я потихоньку трезвел, и все прояснилось.

Вот она приникла подбородком к его плечу и шепчет ему в ухо, то и дело прижимаясь к его рубашке щекой, чтобы стереть слезы. И он расстегнул вторую пуговицу, и выпил еще, и шарит пятерней по голой груди, унимая сердце. Он посмотрел на дверь за спиной у меня, на ту дверь, из-за которой вышла час назад к столу переодетая Зоя, и я понял, что мы с Малиной сейчас уедем, а он останется. Тут он встретил мой взгляд.

Когда он стал смотреть на дверь Зоиной комнаты, я сделал другое лицо, и теперь смотрел ему в глаза без одобрения, но и без недовольства, будто понимая все и прощая заранее. На самом-то деле я, конечно, жутко завидовал ему. Я завидовал, потому что ведь это и есть наша жизнь — эти минуты, а может быть и секунды, когда все поднимается внутри, и свое, и чужое, и необходимое, и враждебное тебе вперемешку, и голова кругом идет, и вот сейчас только слово сказать, только в глаза посмотреть — и все вокруг уже иное, а сам ты — тот человек, каким хочешь себя чувствовать, то есть хотел, а теперь вдруг стал — на час или навсегда — кто знает…

Но я смотрел на него спокойно, не улыбаясь и не хмурясь. И то ли маловато было понимания в моем взгляде, то ли случилось что-то с моим другом, чего и сам он еще не разобрал, но случилось и приказало. И он встал резко, едва не оттолкнув Зою, попросил у меня сигарету и вышел на балкон. Я выпил еще воды, незаметно улыбаясь. И тут же подумал, что он близорукий, не мог понять моего взгляда на таком расстоянии, да еще в полумраке, и мне стало тоскливо, как в первые минуты в этом доме.

— Нам пора, — сказал Малина. — Спасибо, девочки.

Он пошел за Борькой на балкон, пробыл там минуты две и привел его. Мы стали прощаться.

Я поцеловал Тонину руку и шептал ей на ухо, что у нас все еще впереди, но она улыбалась все так же по-матерински и грустно качала головой, так что у меня вдруг горло перехватило и пришлось глупо прохохотать.

Девушки проводили нас вниз, и Борька снова залез на заднее сиденье, а Зоя заглядывала в окошко и стучала по стеклу. Я захлопнул дверцу и помахал Тоне. И когда Малина тронул, я даже не оглянулся на Зою, хотя знал, что она машет рукой не только Борьке.

Мы, все трое, молча смотрели на освещенное фарами пространство впереди и думали каждый по-своему об одном — о Борьке и Зое. И о том, что обязательно нужно было съездить в Гатчину, думал я и, разумеется, Борька. Малина-то и до этой поездки всегда знал, что к чему и что почем. А вот мне нужно было, позарез нужно Зое в глаза поглядеть. И пусть она смотрела на меня совсем иначе — все равно, хотя и не для меня, есть в ней то самое, за что женщинам стихи пишут, что всех нас людьми делает, чего недостает нам в нашей жизни, уже помеченной нулями грустных японцев, которые той же тоской по человеку живому маются, а к нулю привести хотят все, что есть в нас пустого… Нет, милая, ничего у нас с тобой не получится. Прости ты меня. Мне за двоих не вытянуть…

Долго молчать было неловко, и, вспомнив Малинин фокус, я осторожно заговорил об этом, как бы сам с собой, поглядывая искоса на таинственный после всего сегодняшнего профиль Малины.

— Все очень просто, Коля, — сказал Малина, не поворачивая лица. — Я научил Борьку еще в прошлом году, когда