Утесы - Джули Кортни Салливан

хуже. Инспектор выявил асбест в подвале, старую медную проводку с фарфоровыми изоляторами, которую необходимо было полностью заменить во избежание пожара, хотя Женевьева была бы не против, чтобы эта развалюха сгорела дотла. Предыдущие владельцы не перекрыли краны; трубы замерзли и лопнули. Водостоки давно отвалились. Деревянные сточные желоба забились листьями, сгнили и насквозь проросли сорняками, будто их посадили там специально. В фундаменте обнаружилась трещина, а от печной трубы, где разлагался мертвый енот, исходил ужасный запах.

Женевьева наняла ландшафтного дизайнера, чтобы расчистил сад. Он привел в порядок огромную лужайку, выкорчевал росшие по краю утеса засохшие живые изгороди и старую сосну, что угрожающе нависала над водой. Теперь ничто не защищало их от посторонних глаз, зато и им самим не загораживало потрясающий вид на океан.

За вывоз мусора Женевьеве пришлось заплатить две тысячи долларов. Мусорщика на пикапе звали Джон Ирвинг.

– Тот самый Джон Ирвинг? – спросила Женевьева, когда они впервые беседовали по телефону.

На том конце провода повисло молчание. Кажется, мусорщик не знал про своего знаменитого тезку. Неужели ему никогда не говорили?

Джон Ирвинг с двумя помощниками приезжали к ней раз десять. В основном вывозили вещи на свалку, но иногда он брал тот или иной предмет – набор старой серебряной посуды, зеркало в резной золоченой раме – и уточнял:

– Точно хотите это выбросить? Кажется, это ценная вещь.

Женевьева задумывалась, но потом решала: у прежней хозяйки из Филадельфии накопилось столько хлама именно потому, что все это имущество казалось ей ценным.

– Можете оставить себе, – отвечала она всякий раз.

Джон Ирвинг дал ей номер местной компании по переработке материалов и сказал, мол, туда можно сдать старые мраморные каминные полки и освинцованные окна, и им найдется повторное применение. Но выяснилось, что из компании приедут лишь через месяц, а Женевьеве хотелось переехать как можно скорее.

Она нашла превосходного подрядчика, который сломал все перегородки на первом этаже, где прежде было несколько мрачных и тесных комнат – салон, гостиная, – и сделал открытое пространство. Он же вывез мраморные каминные полки и освинцованные окна, куда – одному богу известно. Стены из металлической сетки и штукатурки, укрепленной конским волосом, оказалось очень сложно и дорого демонтировать, но дом преобразился.

Подрядчик пристроил к дому флигель максимально допустимой по закону величины – не очень большой, но все же. Во флигеле расположилась кухня с раздвижными стеклянными дверями и видом на океан. На втором этаже обустроили вторую полноценную ванную, а в коридоре внизу – маленький туалет.

Подрядчик порекомендовал дизайнера интерьеров. Дизайнер и Женевьева решили, что стены на первом этаже должны быть белыми, а тяжеловесные деревянные панели тоже нужно выкрасить в белый чуть более светлого оттенка. Со светлыми стенами дом совершенно изменился. В ванной поклеили необычные обои с узором из фламинго. Кухонный островок покрасили в темно-синий цвет.

Дизайнер писала Женевьеве днем и ночью. Дел было невпроворот, но ей нравилось принимать столько решений, которые никто, кроме нее, принять не мог. Повышенное внимание к своей персоне и предвкушение напоминали о свадьбе, когда организаторы постоянно сообщали о текущей подготовке, кипучая деятельность прерывалась внезапными задержками и неожиданностями, но в итоге получилось что-то красивое, и в центре всего была она.

После окончания ремонта Женевьева очень собой гордилась. Всю жизнь она занималась невидимой работой: записывала ребенка к врачу, купала перед сном, помнила, что надо послать цветы на день рождения свекрови. Пока она продолжала исправно выполнять свои обязанности, никто не замечал ее труда. Замечали, лишь когда в системе возникал сбой. А теперь в результате этой деятельности появилось нечто осязаемое. Нечто особенное.

Однажды утром позвонила взволнованная дизайнер и сообщила, что дом Женевьевы, возможно, появится в журнале «Побережье штата Мэн». Дизайнер знала редактора, и та рассматривала особняк Женевьевы и еще два других. Темой выпуска хотели сделать старые дома, чьи владельцы бережно хранили местную историю.

– Она сказала, два других дома лучше сохранились, но только твой стоит на берегу, – заметила дизайнер. – И я подкинула ей одну идею, чтобы она точно выбрала тебя. В Авадапквите есть старый хиппи, он торгует индейским антиквариатом. Его зовут Томас Кросби. В семидесятые у него была галерея, а сейчас он принимает только по предварительной записи. У него есть индейская плетеная корзина тысяча восемьсот пятидесятых годов из манника и ясеня. Такой старый антиквариат попадается редко. Корзина музейного качества, в идеальном состоянии. Точное происхождение определить невозможно, но он уверен, что это работа местных племен. Ты, наверно, знаешь, что «Авадапквит» на языке абенаков – индейцев, которые когда-то здесь жили, – означает «место, где прекрасные утесы встречаются с океаном». Твой дом как раз стоит на прекрасном утесе! В общем, я сказала редактору, что, если они выберут тебя, у тебя дома будет эта корзина и они смогут о ней написать.

– Хорошо, – ответила Женевьева. – Корзина так корзина.

– Но есть одно но. Она стоит восемь тысяч.

Женевьева опешила.

– Корзина?

– У нее даже ручки сохранились. Это очень редкая вещь.

– А можно просто взять ее напрокат у этого хиппи для фотосессии?

– Боюсь, что нет. А еще она покрашена в идеальный синий цвет и будет сочетаться с остальным декором.

Женевьева поняла: Полу об этом рассказывать нельзя. Он с ума сойдет.

Когда корзину привезли, та оказалась очень маленькой, около двенадцати сантиметров в диаметре у основания. В середине она расширялась, а к горлышку сужалась. Дизайнер поставила ее на стеклянный кофейный столик в гостиной.

Однажды Женевьева, к ужасу своему, обнаружила, что уборщицы складывают в корзину всякий хлам, которому не нашлось другого места, – мелкие монетки, машинки Бенджамина и ручки без колпачков.

– Это очень дорогая антикварная вещь, – отчитала она их. – Пожалуйста, никогда ее не трогайте.

Уборщицы взглянули на нее как на ненормальную, но с тех пор к корзине не приближались.

Съемки для журнала назначили на март – после установки панорамного бассейна на краю обрыва. Это был последний штрих. В сравнении с остальным ремонтом уже мелочи, казалось Женевьеве. Всего-то срубить пару деревьев и вырыть яму.

У Джона Ирвинга была бензопила. Однажды пасмурным утром в феврале он с помощниками приехал расчистить заросли шиповника и срубить сосны у дома, чтобы освободить место для бассейна. Женевьева жалела эти сосны: им было по сто лет, некоторые достигали сотни метров в высоту. Она специально приехала из Бостона проследить, чтобы не убрали лишнего.

– А мы тут кое-что нашли, – сказал Джон Ирвинг, когда Женевьева вышла из машины.

Он подвел ее к расчищенному участку, где прежде росли шиповник и сосны; теперь местность казалась шокирующе голой. И тогда Женевьева их