Утесы - Джули Кортни Салливан
Она опять позвонила. В этот раз муж подошел.
Женевьева ему все рассказала, и Пол ответил:
– У ребенка разыгралась фантазия.
– Нет, – сказала она.
– А что, по-твоему? Привидение? – с усмешкой произнес он.
Иногда его мужское самодовольство бесило ее до такой степени, что хотелось убивать.
Но она же не рассказала ему о том, что сделала.
Перед глазами всплыла картина, и Женевьева зажмурилась, чтобы ее прогнать. Но все-таки увидела мускулистого юношу. Когда тот уходил, она заметила татуировку у него сзади на шее. Красную звезду. Татуировка напоминала штамп, который ставят на руку детям в контактном зоопарке вместо входного билета.
– Можешь приехать? – спросила Женевьева. – С тобой мне будет спокойнее. Знаю, звучит глупо, но мне стало как-то тревожно.
Пол напомнил, что до дома ехать полтора часа, а утром ему на работу, и посоветовал принять снотворное.
А вдруг Бенджамин начнет ее звать, вдруг закричит, а она его не услышит? Сын был очень испуган, Женевьева никогда его таким не видела.
– Пол, ему не показалось.
– Женевьева… – В голосе Пола слышалось предостережение. – Я же говорил, что тебе не понравится оставаться одной в таком большом доме. И вот, уже с ума сходишь. Тебе нужна компания. Позови подругу, хозяйку гостиницы, выпейте по бокальчику. Помнишь, ты говорила, что она милая?
Хозяйка гостиницы Эллисон казалась «милой», потому что Женевьева была ее постоянной клиенткой и каждое лето бронировала на неделю самый дорогой номер. Женевьева поняла это, заглянув в гостиницу и сказав Эллисон, что они с Бенджамином планируют пробыть здесь все лето. Она показала ей фотографии отремонтированного дома на телефоне.
– Я знаю этот дом, – отозвалась Эллисон, но распространяться не стала.
Она подметала крыльцо, усыпанное крошками после завтрака; белые плетеные столы были уже расставлены к обеду.
Эллисон резко оборвала разговор:
– Еще увидимся. У тебя же есть мой номер? Позвони, если понадобится помощь.
Женевьева как-то написала и намекнула, что неплохо бы встретиться, может, с детьми.
Прошел месяц, а Эллисон не отвечала.
Женевьева никогда не умела общаться с женщинами. Для этого нужно было уметь обмениваться тайнами, своими и чужими, – это была своего рода секретная женская валюта. Но мать Женевьевы держалась сдержанно и считала, что никому о своих проблемах рассказывать не надо. Женевьева с детства приучилась быть такой же. В Брин-Маре[5] она часто проходила по коридору мимо стайки девчонок в пижамах; те шушукались о мальчиках, в которых влюблены, или о профессоре, у которого роман с той-то и той-то, а Женевьева думала: «Мне совершенно не о чем с ними говорить».
На втором курсе была одна девочка, которую она раз в неделю подвозила на репетиции хора. Женевьева считала ее подругой. Но как-то раз вечером, возвращаясь из столовой, случайно услышала, как эта девочка говорит: «Бедняжка Женевьева, она такая зануда, ей, наверно, самой скучно такой быть».
С Полом она познакомилась незадолго до окончания колледжа на вечеринке не в кампусе. Он был старше нее на четыре года. Ей понравилась его яркая индивидуальность и уверенность в себе. Матери Женевьевы понравилась его фамилия. Про отца Пола писали в журнале «Тайм».
– Их предки приплыли на «Мейфлауэре»[6]! – воскликнула она.
Если Женевьева выйдет за такого мужчину, сказала мать, то никогда ни в чем не будет нуждаться.
Когда Пол повесил трубку, Женевьева со стаканом вышла во двор, включила наружное освещение и приблизилась к перилам. Окинула взглядом широкую лужайку, утесы и воду, освещенную фонарями бухту и Авадапквит вдали. Именно вид пленил ее, когда она впервые увидела дом.
Участок просматривался только со стороны океана. От главной дороги его отделяла полоса сосен шириной в полкилометра. Женевьева проезжала этот съезд сотни раз и даже не догадывалась, что там стоит особняк. Что заставило ее свернуть сюда в августе прошлого года? Они с Бенджамином провели все утро на пляже, сын крепко уснул на заднем сиденье. Она решила прокатиться.
Заметив ржавый почтовый ящик на обочине Шор-роуд, Женевьева свернула вправо и поехала по проселочной дороге под навесом из крон. В конце ее ждал просвет между сосен, яркое солнце и удивительное открытие. Поле высокой травы, выжженной до пшенично-золотистого цвета, а за ним – океан. На скалистом островке напротив загорали тюлени.
Посреди участка возвышался ветхий необитаемый викторианский особняк с облезлыми фиалковыми стенами. Женевьева оставила спящего Бенджамина в детском кресле, а сама поднялась по дорожке и заглянула в дом. В голове уже строились планы. Как будто тот уже ей принадлежал.
Дом был полностью обставлен. Казалось, несколько десятилетий назад хозяева просто вышли прогуляться и не вернулись.
Других строений рядом не было. Лишь деревья с трех сторон и океан с четвертой.
В тот день Женевьева ощутила что-то вроде неутолимой жажды. Захотела, чтобы дом принадлежал ей во что бы то ни стало.
Она показала особняк Полу. Муж тут же обратил внимание на разбитые окна и те, что долго простояли распахнутыми, впуская стихию. В некоторых комнатах обвалился потолок. Балконные перила второго этажа обрушились и лежали в фойе. Стена на веранде покоробилась. Крыша мансарды сплошь поросла мхом. Рядом с домом стоял амбар, напоминавший сгнившую тыкву: потолок обвалился, стенки покосились.
– Разоримся на ремонте, – тремя нехитрыми словами Пол разрушил ее фантазии.
– Да вижу я, что это развалюха, – ответила Женевьева. – Но какой вид! Говорю тебе, это скрытый бриллиант.
– Поэтому он стоит тут заброшенный? – спросил муж.
– Ждет нас.
– Дружище Сэм Литтлтон, твой дом только целиком на свалку, – сказал Пол.
Женевьева растерянно взглянула на него.
– Кто?
Пол указал на маленькую белую табличку с черными буквами, висевшую возле входной двери.
Дом капитана Сэмюэля Литтлтона
Построен в 1846 году
Женевьева видела имя капитана Литтлтона и на других зданиях в городе.
– Историческое здание, – заметила она. – Это большой плюс.
Пол спросил, выставлен ли дом на продажу, и тут Женевьева поняла: дело сдвинулось с мертвой точки.
Адвокаты мужа отыскали владелицу. Ею оказалась какая-то старушка из Филадельфии. Она призналась, что уже несколько десятилетий не видела жилища, но уговорить ее на продажу оказалось не так-то просто. Однако деньги все решили.
Будь их воля, снесли бы дом и построили новый. Женевьева представляла здание в три раза больше этого с кедровой кровлей и множеством окон. Летний дом должен быть светлым и просторным. Но оказалось, особняк Литтлтона числился в охранном реестре: снос был запрещен, как и любые изменения фасада.
Одних лишь поверхностных разрушений, видимых глазу, тут оказалось предостаточно. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что все намного
