Репатриация - Эв Герра

глазам, насколько сильно он спешил уехать. Я уяснила, как важно по вечерам выходить из дома с осторожностью, передвигаться след в след, избегая деревень с наступлением темноты.

Размытые дождем дороги сменились в Габоне асфальтированными. Если Конго — это первозданная необузданность и леса высотой до небес, то Габон являл нам природу, укрощенную человеком.

До Мунаны мы доехали без всяких затруднений или волнений. Сельскохозяйственные угодья в сезон дождей были залиты водой. Пейзаж всю дорогу был один и тот же, зато ни разу за день мы не услышали ни автоматных очередей, ни взрывающихся снарядов.

Город Мунана, куда мы приехали, славился добычей марганца, но мой отец собирался работать в итальянской компании, специализирующейся на заготовке древесины. Предприятие небольшое, что есть, то есть, но там неплохо платили и обеспечивали сотрудников жильем. Отцу предстояло трудиться механиком, ремонтировать лесозаготовительную технику. В его обязанностях было выезжать на лесосеки, контролировать состояние оборудования, заказывать запчасти, вытаскивать застрявшие в зарослях грузовики и экскаваторы — все то, чем он занимался всегда. Я же, оставаясь в компании собаки, пыталась завести друзей.

Года через два после нашего приезда, в 2001-м, когда мне исполнилось одиннадцать, марганцеворудное предприятие стало снижать объемы добычи, что не могло не сказаться на городе и, как следствие, на нас.

В июне 2001 года предприятие прекратило работать.

Последние экспатрианты уехали.

Я каталась по кругу на велосипеде без седла во дворе перед домом, некогда белым, а теперь ставшим красным от местной пыли, перед домом с отключенным телефоном, валяющимся без шнура в углу.

Мы жили на холме над деревушкой, быстро разросшейся в красивый бело-зеленый город: добыча марганца и древесины привлекала сюда жителей из окрестных мест.

Мы жили на холме, возвышающемся над городом, вдали от лагеря, в котором квартировались рабочие и учителя, над наскоро построенной школой, теннисным клубом и бассейном, над вертолетной площадкой, откуда увозили заболевших, если им требовалась срочная помощь.

Все происходило постепенно:

исчезали заведения, люди, —

а мы оставались в нашем замкнутом мирке.

Последнее оборудование на предприятии было уже отключено, а роскошная жизнь продолжалась: в баре у теннисных кортов подавали коктейли, я носила безупречные наряды, перед домами стригли газоны, водитель внедорожника отвозил меня то к одному дому, то к другому,

— Я еду к Микаэле, папа.

— Папа, я к Развану.

— Ой, пап, я к Армандо, к тому, что живет по соседству, ну, ты знаешь.

пока из всех, с кем можно было поиграть, не остался лишь Бертран, который жил внизу, в рабочем городке. А я и не заметила, как все это произошло.

Однажды мать Микаэлы посетовала, что в магазине больше не найти кошачий корм, сама Микаэла ругалась на состояние бассейна в клубе: его нынче не чистили, и он стал настолько грязным, что у нее появились бородавки и грибок,

— Нет, ты представляешь себе, Аннабелла? Они несколько недель не сливали воду, несколько недель туда не приходит садовник. И чего они добиваются?

а отец Микаэлы жаловался на школу, на заводские забастовки, на рабочих, которые теперь отказывались спускаться в шахту, на неопределенность.

— Произошла очередная авария. И они прекратили работу. Уже в четвертый раз. Насколько — неизвестно. Я не уверен, что все не остановится окончательно. К тому же смотри, немца так и не заменили. И кто теперь будет заниматься амбулаторией? Разве это серьезно? Мы все-таки на международную компанию работаем, на французское предприятие! Медбрата из соседнего села — вот кого нам присылают. В рабочем городке не осталось ни единого квалифицированного врача.

Я стояла на пороге с пирогом в руках, когда семья Микаэлы вздумала уехать,

— Ситуация стала невыносимой, а вы что намерены делать?

ее родители говорили со мной так, будто я могла что-то решать, будто я что-то знала о тех, кто сбегал, уезжал с горой сундуков, бросая свои жилища, о тех, кто навсегда выходил из дверей своих домов, отталкивая меня плечом. Так все вокруг испарились.

Оставил это место и мой отец, но сначала исчезли многие автомобили — машин у входа в клуб становилось все меньше — и опустела школа, лишившаяся своих учеников, огромных праздников, скопления женщин и детей, отплясывающих в платьях и льняных брюках на танцах, которые устраивались по вечерам, а еще там организовывали великолепный буфет, и мы крутились рядом с ним.

— Дети, подходите, угощайтесь!

На Микаэлу с ее немецким именем и манерой держаться наподобие роковой женщины, вечно чем-то недовольной, засматривался Разван — худющий голубоглазый блондинчик с очень светлой кожей, которая краснела на солнце, — мы думали, что он недавно приехал из Косова; этот Разван смотрел на Микаэлу с благоговением, протягивал ей бокалы воды и бутерброды

— Хочешь тост с лососем?

прямо перед моим носом,

— Мне хотелось бы один, если… если она не хочет.

мой отец сидел с их родителями, держал за руку какую-то девчонку чуть старше меня, подобранную в деревне пигалицу, и кричал мне

— Анна, не испачкайся, пожалуйста!

при Разване, который на меня не смотрел.

Это было задолго до всеобщего отъезда и до того, как убежали мы сами: Разван пытался услужить Микаэле, а Микаэла откидывала волосы, попадая ими по его лицу, и жестко отвечала,

— Да не голодна я, отстань уже со своими тостами с паштетом.

— Это не паштет, а лосось!

и каштановые пряди ее волос вновь взлетали, переливаясь в великолепии света: большой зал, не обращавшая внимания на тарелки Микаэла, незаметные официанты, с отсутствующим видом кружившие вокруг нас.

Разван завел ногу под стол и под юбку Микаэлы, впиваясь голубым взором в черноту ее глаз, но Микаэла подскочила и крепко саданула Развана по голеням,

— Ай, да она чокнутая!

тогда он положил свою руку на мою, желая оторвать меня от стула,

— Идем-ка, ты умеешь танцевать?

от стула, который едва оправился от шока, чуть не упав, и под взглядом моей черноглазой соперницы Разван увлек меня, рыгая мне под нос, рыгая мне в ухо игристым, переполнявшим его желудок,

— Я т-тебя не видел, ты такая миниатюрная.

Разван подхватил меня — и мои ноги оказались в десяти сантиметрах от пола,

— З-знаешь, я к-кое-что тебе скажу.

подхватил мое крошечное тело в не менее крошечном платье, которое собралось в подмышках,

— Что?

— Придвинься, скажу тебе на ушко.

он чмокал меня в шею, в щеку и даже в губы, посмеиваясь у всех на виду, не скрывая от меня усмешку,

— Иногда ты красивая, но только иногда, пото-му что чаще ты страшненькая; не скажу, что прямо уродка, но неухоженная.

щеки