Эв Герра
Репатриация
Ève Guerra
Rapatriement
Roman
Éditions Grasset & Fasquelle
Paris
2024
Издано при поддержке Программы содействия издательскому делу Французского института
Cet ouvrage a bénéficié du soutien du Programme d’aide à la publication de l'institut français
В оформлении обложки использована картина Анри Руссо «Мечта» (Le Rêve, 1910)
© Клим Гречка, оформление обложки, 2026
© Издательство Ивана Лимбаха, 2026
* * *
Репатриация
Все есть реальность и метафора.
Кристина Кампо
Несчастный! О, не узнавай, кто ты!
Софокл. Царь Эдип[1]
Я сорвал этот вереск лиловый,
Осень кончилась, значит — в путь.
На земле нам не встретиться снова…
Запах времени, вереск лиловый,
Но я жду тебя. Не забудь.
Аполлинер. Прощание[2]
Посвящается моему отцу Люку Герра
1
Он умер в тот день, когда в панорамное окна лился яркий свет из сада. Стоял солнечный день — и вот мои руки бесконтрольно перелистывают страницы словарей, покидают одну комнату, оказываются в другой, в зале на втором этаже, где проводят выпускные школьные экзамены, и в секторе гуманитарных наук. Мои руки проплывают над лестницей, над рядами стульев, несут один, два, три, четыре тома, я толкаю спиной двери, они хлопают, потом с похожим звуком падают на стол книги в твердых переплетах. Он умер, когда сломался карандаш, который не справился с магией слов, — я это помню.
Я прочла электронное письмо и покинула зал, спустилась по лестнице и направилась к выходу,
— Мадемуазель?
открыла распашные двери, двери в холодную синеву,
— Желаете ее взять?
в город сумок, рюкзаков,
— Желаете взять эту книгу?
которые бегут, втискиваются в трамвай.
Я оставила книгу и прошла по заваленной окурками лестнице из трех ступеней, по «зебре», по улице от Библиотеки Дени Дидро до входа в телефонный переговорный пункт,
— Можно отсюда позвонить, можно позвонить?
— Да, да, третья кабина.
протерла телефонную трубку, набрала номер,
″Анна,
повесила трубку,
и теперь следила за собственными ногами, они лавировали между автомобилями, одна машина затормозила,
твой отец умер″.
— Красный свет, черт, красный же! Не видишь, что идешь на красный?
затормозила в двадцати сантиметрах от меня, я смотрела под ноги на асфальт.
— Вот больная!
Апрель сменялся маем на широком проспекте с библиотекой и с трамваем, идущим к университету. Апрель сменялся маем, когда я, почти повесив трубку, услышала, как мои тетя и дядя настойчиво просили меня зарядить телефон и поскорее перезвонить. Апрель сменялся маем в переполненном вагоне метро, на линии Б, и у банкомата, рядом с которым я достала свою карточку.
ЛИМИТ снятия наличных — 20 евро
Я вытянула банкноту в десять евро. Наблюдавшему за мной бродяге сделала знак, мол, все будет хорошо, и ухватилась за дверную ручку бара на площади Жан-Масе. Находясь снаружи, клиентов в нем было не разглядеть — угадывались только силуэты, а еще очертания серого кассового аппарата. Я подала банкноту, взяла чек, попросила разрешения немного зарядить аккумулятор мобильника.
— Эта?
— Нет, в глубине зала, эта не работает.
Подключив телефон к розетке возле столов, пропахнувших пивом, вином и горькой настойкой, я смотрела на улицу и на свои руки, на клочок бумаги, на город через затемненные стекла; я смотрела на свои дрожащие руки,
12 сообщений
шагая вдоль трамвайных путей, по улочке рядом с набережной, на которой стоит университет, вдоль других трамвайных путей — маршрута Т2; вот и Рона с покачивающимися на ней баржами, с лионской публикой и вечерними гуляньями, на газонах толпятся студенты с банками пива в руках и сигаретами в зубах. Я прошла по зеленому мосту
по набережной Гайтон
мимо магазинов с чистыми стеклами
прошла через Сону
по красному мосту
мимо церкви Сен-Жорж
оказалась на брусчатке площади Сен-Жан: вход в собор, тяжелая деревянная дверь, выкрашенная в красный цвет, ряды стульев, склонившаяся над младенцем Иисусом Мадонна, перед ней — алтарь, свечи на нем затухают, стоит хлопнуть дверью.
— Я убила своего отца, — сказала я собиравшему огарки старику, который силился напрячь слух.
— Простите?
— Думаю, я убила своего отца.
— Простите, не слышу я, не слышу. Сейчас здесь никого нет, чтобы вам помочь. Приходите в другой раз пораньше.
Он порылся в карманах.
— Не слышу, мадемуазель, мне жаль, очень жаль, но я не слышу. Я забыл слуховой аппарат. Вы в порядке? Придите завтра. Завтра в одиннадцать часов тут кто-нибудь будет. Или… если можете, поднимитесь в Фурвьер[3]. Воспользуйтесь фуникулером, тут совсем рядом.
Старик потер себе пальцами лоб, будто пытаясь что-то придумать, потом взял меня под руку и повел к большим дверям, вон из церкви.
— Там, по левую сторону от площади, видите? Вы видите? Там внизу метро и рядом фуникулер.
Он наклонился и внимательно взглянул в мои затуманенные глаза, теперь держа меня за локоть обеими руками.
— Точно все в порядке, детка? В Фурвьере кто-нибудь есть, я уверен. Отправляйтесь туда сейчас. Если прямо сейчас, то кого-нибудь да найдете.
Мимо церкви проезжал велосипед. На ватных ногах я спустилась по ступеням на брусчатку площади Сен-Жан, неслушающимися руками взяла телефон и ввела номер предоплаченной карточки мобильной связи[4].
— До тебя не дозвониться. Вот уже два дня, Анна. Понимаешь? До тебя не дозвониться.
И слова сменились другими, которые я не услышала, как только что не слышала, не замечала ничего вокруг: ни золотую, подернутую дымкой фи-гуру Пресвятой Девы на Нотр-Дам де Фурвьер, ни кольцевую развязку рядом с садом, ни разрытую землю, ни вой сирены, который
— Твой отец умер…
пробирает до костей,
— И мы не сможем…
этот вой сирены…
— Алло? Не слышу, мне ничего не слышно. Алло? Что не сможем?
— Тело! Вероятно, мы не сможем репатриировать тело твоего отца.
Вокруг площади Сен-Жан неспешно бродили многочисленные туристы. Вечерело, сгущались сумерки. У входов в бары толпился народ, рассаживался, откидываясь на спинки стульев; в моем рухнувшем на сиденье теле
— Я сплю, мне это снится.
все кричит, а я
