Репатриация - Эв Герра
Меня донельзя раздражали ее туфли, куртка, резинка для волос. Впрочем, сама я одета была не лучше.
Утром я натянула на себя первое попавшееся под руку, лишь бы не замерзнуть. Было третье мая. Вот уже четыре дня, как умер мой отец и как стоял зимний холод среди весны. Четыре дня. Платье поверх укороченных джинсов, несуразный джемпер, высокие носки от разных пар, да еще и дырявые. Четыре дня, два из них я ни о чем не знала, а другие два провела в наглухо закрытой квартире, не давая свету проникнуть в нее. Джинсы, черный джемпер и зеленое платье под ним.
Мы доехали до зоны отдыха на трассе и облачного с просветами неба, до парковки, где повсюду толпились семьи, взрослые кричали детям то слезть с качелей, то перестать шаркать ногами. Четыре дня, и два из них — в бесконечных нелепых молитвах, как будто Господь действительно мог меня услышать.
После долгого пути мы прибыли на привокзальную парковку Руайана, высадились из машины, и каждый пошел своей дорогой. Я поставила сумку на тротуар и увидела, как из пятичасового поезда вываливают пассажиры, то и дело набрасываясь с поцелуями на друзей и родителей, хлопая дверцами автомобилей, — всюду мужчины, девочки, женщины, чемоданы, которые они катят по асфальту, и этот звук, похожий на шорох гальки, —
я по-прежнему стояла на тротуаре с сумкой у ног в ожидании тети, которая должна была вот-вот приехать, — и все вокруг исчезли
один за другим:
мужчины и их чемоданы, девушки, обнимавшиеся с матерями, — исчезли все, уехал и поезд, захлопнув двери.
И вот появилась моя тетя, миниатюрная брюнетка в «Рено Клио 2» — мы очень давно не виделись, но она не изменилась. После развода она всегда ездила на одной и той же серой машине, носила одни и те же балетки и стриглась под каре. Она открыла дверцу крепкой жилистой рукой, рукой бегуньи. Я села в машину, бросила сумку на заднее сиденье, избегая взгляда тети. Избегая взгляда зеленых, как у моего отца, глаз, я уставилась на вывеску букмекерской компании — не хотела видеть улыбку тети, слышать ее голос,
— Аннабелла…
она поцеловала меня в щеку и вырулила на площадь с круговым движением; мы куда-то свернули, проехали по промышленной зоне и по лесной дороге, ведущей в Брейе, где жил Джорджио, старший из ее братьев, добрались до места и вышли из машины.
Стол, стаканы. Мне предложили воды. Я взглянула на дядю Джорджио, но он на меня не смотрел, его жена Селеста поинтересовалась, как моя учеба, и я, усмехнувшись, ответила:
— С учебой покончено.
Джорджио, старший брат отца, пожилой, сгорбленный, налил мне воды, так и не взглянув на меня, он заполнял паузы в беседе, но об умершем брате говорить не хотел. Я не знала, всегда ли он так держал спину, скривила ли его работа каменщиком, или он сутулился сам, желая начисто стереться, исчезнуть.
За столом повисла тишина, нам с тетей Альдой нечего здесь было делать: мы заехали соблюсти формальность, из вежливости, а Джорджио угощал нас лишь водой, причем мне, дочери своего брата, налил ее, не говоря ни слова. Он не смотрит на меня, будто я совсем чужая за этим столом, хотя я так часто едала тут вместе с отцом, его братом, а иногда и одна, когда приезжала к нему на каникулы с конвертом денег, чтобы хватило на лето; и этот дядя Джорджио, который раньше принимал меня у себя, теперь подавал мне воду как нищенке без роду и племени.
Я взяла стоявшую у меня в ногах сумку и сказала тете, что мы уезжаем, перекинула ремень сумки через плечо и захлопнула дверцу машины. Тетя Альда тронулась со второй передачи — и двигатель заглох.
По равнине шла прямая дорога: я никогда не думала, что через Брейе так долго ехать. Потом начались затяжные повороты, чью длительность в секундах я отсчитывала на пальцах и делала это не таясь — в моем платье некуда было спрятать руки.
Прибыли мы уже вечером.
Дядя Антони, младший брат моего отца, дожидался у ворот, перед припаркованными на гравийной площадке машинами: на одной ездил он, на другой — его жена Клеманс, которая подошла меня обнять.
Я все еще держала в руках сумку.
Ставь ее сюда, Анна.
И Клеманс унесла мои вещи в спальню.
На столе появились бокалы, дядя Антони расхаживал взад-вперед по кухне:
— Сколько конкретно денег у тебя сейчас есть?
— Сколько конкретно?
— Да, сколько?
— У меня вообще их нет.
Он потер виски´, тетя Альда и Клеманс опустили глаза.
— Твой отец умер. На репатриацию его тела с нас требуют десятки тысяч евро.
— У меня нет таких денег.
— Ни у кого нет, Анна.
— У него разве не было страховки?
— Мы не знаем, никто не знает.
— Но как он умер, где он умер и почему мне ничего не говорят? От чего умер папа?
Антони вышел из кухни.
Вечером мы поделили обязанности. Тетя Альда должна была позвонить коллеге моего отца и записать нужные контакты себе в блокнот, договориться о встрече с сотрудником похоронного агентства и запросить прейскурант. А мне нужно было связаться с посольством и Министерством иностранных дел, чтобы найти способ репатриировать тело отца.
Все утро я выискивала телефонные номера, в первую очередь посольства Франции в Дуале, ведь там знали, где хранится тело. Я дождалась, пока Клеманс и Антони уедут, и только тогда набрала номер.
— Я звоню по поводу смерти моего отца. Он скончался в понедельник 29 апреля. Мне сказали связаться с вами. Меня зовут Аннабелла Морелли.
— Мадемуазель Морелли, соединяю вас с моей коллегой, которая ведет это дело.
— Мадемуазель Морелли… Мадемуазель?
Я повторила, слова выходили из меня и складывались в фразы, звучащие противоестественно:
— Мой отец скончался в этот понедельник, 29 апреля. Мне сказали связаться с вами. Меня зовут Аннабелла Морелли.
— Да, ваше дело веду я. Мы стали им заниматься без малейшего промедления.
Между своими фразами она выдерживала паузы.
— Учитывая ситуацию, советую сразу обратиться к адвокату. Я дам вам координаты адвоката, прикрепленного к консульству.
— Прошу прощения, но мне нечем их записать. Не могу найти ручку, мне нечем записать, простите. Похоже, здесь нет ни одной ручки. Безумие какое-то. Да где же ручки?
— Не торопитесь.
— Простите. Подождите, кажется, я нашла карандаш.
— Итак, это мэтр Патрик Вельбом.
Записав в блокнот номер телефона, я повесила
