Репатриация - Эв Герра
ведь он уходит от меня,
потому что я лгу,
потому что всегда опаздываю,
потому что мне нет дела до других.
Он ушел в сторону проспекта Адольф-Макс, а я осталась стоять, свесив руки вдоль тела.
Я поднялась по лестнице и закрыла выходящие во двор окна — обычно их не трогали, если только не собирался дождь или не выдавалась холодной ночь, — закрыла тяжелые окна с ржавыми ручками, одно за другим, на всех лестничных площадках.
Маленький оранжевый дом, в котором я жила, стоял напротив ночного клуба «Тата Мона», работающего до утра.
Я часто в нем танцевала.
Это было раньше, до важного года с аттестационными экзаменами, которые мы ждали с начала обучения в университете, ждали всегда, — в этом году нужно было браться за ум: ходить в библиотеку, не пропускать занятия, вести размеренную жизнь, развешивая дома по стенам и даже над кроватью стикеры с заметками.
Я поднялась по лестнице, понимая, что упустила все — внутреннее спокойствие, но в первую очередь любовь, — толкнула дверь своей квартиры-студии, взяла глубокую тарелку, оставленную утром на столе, моя жизнь кончилась — и эту тарелку больше никогда ничем не наполню я прежняя, которая без умолку, несколько надменно сдувая в сторону мешающую прядь волос, говорила о планах на будущее, находясь в полной уверенности, что Габриэль будет любить меня всегда
и что мы заведем детей,
когда я стану преподавателем.
Я швырнула тарелку с остатками скисшего молока в раковину и уловила из коридора звук
шагов,
а ведь я не слышала ничего ни когда брела по улице, ни потом, поднимаясь по лестнице и открывая дверь.
Девушка на лестничной площадке вздрогнула и улыбнулась, но улыбнулась обеспокоенно, почти с тревогой — она увидела мои пылающие щеки и красные глаза, которые я больше не прятала.
— У меня умер отец.
Эта фраза вырвалась сама, зачем-то я сказала ее совершенно незнакомой девушке,
— У меня умер отец.
может, из-за ее непонимающего взгляда: я скло-нила голову ей на плечо, хотя никогда раньше ее не встречала, никогда не разговаривала с ней, она обычная соседка — из тех, кого иногда заприметишь по дороге к метро или увидишь на пробежке, неизменно в наушниках, — а теперь я обнимаю ее за шею.
— У меня умер отец. Это странно, но я думаю, что и сама хочу умереть.
— Может, вам надо присесть?
Чтобы открыть дверь, ей пришлось поднять мою голову, но руки, которыми я продолжала цепляться за нее, она не оттолкнула, возможно, не осмелилась.
— Присядете? Сделать вам чаю? Или хотите воды, хотите чего-нибудь? Хотите чаю?
Смущенно повторяя эти слова, она пыталась поймать мой взгляд, который я не отрывала от пола.
— Сядьте, пожалуйста, садитесь сюда.
Она поставила сумку на кухне рядом со столом, куда подвела мое тело,
— Посидите минутку.
которое обрушилось на стул.
— Мне, наверное, надо идти спать.
— Что вы, останьтесь, останьтесь ненадолго. Останьтесь на этот вечер.
— Не могу. Мне нужно на поезд, я должна ехать, должна обзвонить друзей, попросить их, должна занять денег, должна купить билет — мне столько всего надо сделать…
— Сколько вы хотите занять? Куда вам надо ехать?
Она присела на корточки, чтобы посмотреть мне в лицо и поймать мой взгляд.
— Мне нужно ехать, простите, я не хочу надоедать вам своими проблемами, я должна ехать.
— Вы не надоедаете мне, вы никому не надоедаете. Какой нужен поезд, куда вам ехать? Я могу помочь? Сидите-сидите! Меня зовут Орели.
Я посмотрела на протянутую мне руку.
— Анна.
Стены ее квартиры-студии были белее моих, яркие, после ремонта, увешанные фотографиями с каникул, из путешествий в кругу друзей, с возлюбленным, семьей. У меня дома не найти ни одного снимка Габриэля или отца: на посеревших обшарпанных стенах много фотографий — и на всех них я одна.
Она открыла шкафчики, порылась в грудах тарелок, — ее кухонный гарнитур цветовой гаммой перекликался с маленькой гостиной в серо-черных тонах, — достала чашки, чай, сахар, тарелку,
— Куда вам надо ехать?
на нее она положила пирог, в чашки со свисающими из них ниточками от пакетиков травяного чая налила кипяток; надо же — пирог,
— В Руайан.
— Хотите кусочек?
будто еда помешает рухнуть всему, отменит смерть отца.
— Не знаю, не знаю почему, я не должна была… Я представляла себе это, так часто желала, много, очень много раз, я хотела всем сердцем, желала, чтобы мой отец умер.
2
Уехать от него я мечтала с детства. Решение об этом я приняла в восьмилетнем возрасте, апрельским днем 1998 года.
Стоял сухой сезон. Мы тогда жили в Конго-Браззавиле, в лесной чащобе, куда не проникал свет.
Когда меня спрашивали, в деревне ли я живу, я отвечала, что в лесу. Вокруг нашего дома, где я родилась, был сплошной лес, сапелевый[6] лес у реки, на берегах которой полно змей. Их я не боюсь, я одна из них.
Говорят, река Конго — это огромный питон, превратившийся в водный поток. Об этом мне рассказал местный пигмей Дьедье. Он уверял, что здешних змей бояться не надо: они нападают, только когда защищаются или добывают себе пищу, а я уже слишком большая для этих маленьких созданий, ползающих по земле.
Дьедье подошел, когда я стояла перед домом и вычерчивала палкой на земле маршрут, по которому мне предстоит идти.
В нашу следующую поездку за покупками в Моссенджо я собиралась взять рюкзак, в который заранее положу еду, одежду и паспорт — я стащила его из комода в отцовской комнате. Отец как ни в чем не бывало сядет за руль, я — в пассажирское кресло, и мы поедем в город, остановимся в отеле, и когда он хорошенько напьется у барной стойки и подцепит очередную шлюшку, я возьму рюкзак и под покровом ночи убегу — все продумано.
Убегу и сначала буду несколько дней прятаться, пока меня не перестанут искать, потом сяду в автобус, в поезд до города Пуэнт-Нуар, где живет моя тетя Марта, первое время буду работать в баре и продавать арахис у дороги.
Все было продумано: я притворюсь, будто захотела спать и иду ложиться в постель, а когда отца свалит сон, улизну, с рюкзаком за спиной выскочу потихоньку из бара, по берегу доберусь до моста, выйду на грунтовую дорогу, ведущую в городские трущобы, куда белые не ходят, у меня с собой будет рюкзак, паспорт в кармане, несколько
