Репатриация - Эв Герра
Я убила своего отца.
Мне улыбается какая-то прохожая. В телефонной трубке голос дяди, и орет он так же, как мой отец:
— Всё очень серьезно, Анна. Ты должна приехать. Должна приехать сюда. Должна приехать немедленно.
— Но как он умер? И почему, почему нельзя забрать тело, и почему, почему мне не говорят, от чего умер мой папа?
— Найди попутчиков с автомобилем или отправляйся поездом, но приезжай. И поскорее.
Я нажала кнопку «завершить вызов».
Как мне поехать, и главное — когда? А ведь сейчас каждая минута, каждая секунда на счету. Обратиться за помощью к родственникам? Но к кому? К тете с дядей, которые удивятся, что у меня и пятидесяти евро нет? Невозможно. Да и как рассказать о своей нынешней жизни?
Я покинула площадь Сен-Жан, или она сама меня прогнала. Она вытолкала со своей брусчатки мое тело с будто содранной заживо кожей, вытолкала его на проспект Адольф-Макс. Пока я соображала, куда идти и как пробраться сквозь поток съезжающих с моста машин и велосипедов, зазвонил телефон.
— Анна, Аннабелла…
Это был Стив, друг по французскому лицею в Дуале[5]. Здесь, на проспекте, его голос смешивался со всеми прочими и, казалось, принадлежал незнакомцу, его голос, как и вой удаляющейся сирены, звучал словно где-то не здесь.
Стив мне что-то говорил, и я отвечала очень-очень быстро, будто боялась случайно попросить необходимые мне деньги, не меньше пятидесяти евро, боялась рассказать, что мне нужно выбрать поезд, добраться через Бордо или Ангулем до Руайана. А там меня встретят, за мной приедут тетя с дядей.
Я предпочла прервать разговор.
В восемь часов стемнело, и Сона стала мрачной. Наступившая ночь сделала все свинцовым: воду в русле реки и фасады домов, воду в русле реки и уличный гул, где больше не различались звуки машин, ночь обернулась водой: еще чуть-чуть — и все утечет, во всяком случае, будет упущен завтрашний день, если я не найду решение прямо сейчас или через мгновение, что спасет потерянные минуты, — то самое мгновение, которое сейчас ускользает из моих рук.
Я пролистала список контактов. Набрать кого-нибудь из школьных друзей? Нет. Бывшего любовника, не важно, кого именно, первого попавшегося, который помнил бы меня, а я его? Нет. Перезвонить Стиву? Нет. Перезвонить моему дяде Антони?
Стоило мне сунуть обратно в карман телефон, как он завибрировал.
Пришло сообщение от Габриэля, который вот уже два часа меня дожидался. Я о нем забыла.
Этим утром я улыбнулась и обняла его, сомкнув руки у него за спиной; я тянулась к его губам, которые были слишком высоко и старались не встретиться с моими, — Габриэль не хотел даже смотреть на меня, не то что целовать. Он говорил серьезным тоном,
— Аннабелла, я хочу с тобой кое-что обсудить.
пока я посмеивалась,
— Хорошо, любовь моя, мы поговорим, о чем хочешь, но сначала…
— Надо поговорить.
— …поцелуй меня. Ну что ты дуешься? Поцелуй же меня… Сегодня вечером я уйду из библиотеки ровно в шесть, специально чтобы поговорить с тобой.
— Ты всегда задерживаешься.
— Сегодня не задержусь.
я вглядывалась в его губы, которые не собирались меня целовать, а он смотрел на меня так, словно я опять лгу, словно я перестала быть той Аннабеллой, какую он любил.
Габриэль ждал меня, не зная, что у меня умер отец. Ждал в другой стороне от площади Сен-Жан.
Я сделала круг, пройдя по проспекту Адольф-Макс, набережной Фюльширон и улице Дуайенне, лишь бы не идти к себе — туда, где меня ждал он, Габриэль, с копной вьющихся волос, одевающийся как подросток, всегда в расстегнутой рубашке, накинутой поверх футболки, в одних и тех же джинсах с понедельника по пятницу, — туда, где меня ждал с непроницаемым лицом принявший решение Габриэль.
Возвращаться домой мне не хотелось. Вернуться означало раз и навсегда принять, что мой отец умер и что вместе с сегодняшним днем, который погаснет, когда я натяну на себя одеяло, закончится и жизнь отца.
Габриэль ждал меня на другой стороне улицы и больше мне не улыбался. Я подошла к нему, протягивая руки.
— Я только из библиотеки. Пройдемся немного?
Ожидавший меня у дома Габриэль знал, что мой отец мертв, но для Габриэля он умер не сейчас, а гораздо раньше: я ему сказала, что похоронила отца четыре года назад, — два года лжи и любви. Габриэль отталкивает мои руки.
Я кладу их ему на бедра, но он их сбрасывает — и тьма ложится на мое лицо, тьма, которая вскоре накроет меня всю.
— У тебя есть мобильный телефон: если опаздываешь, можно отправить сообщение. Это совсем не трудно. Ты над всеми издеваешься. Точно, я сейчас это понял. Тебе нет дела до других. Ты думаешь только о себе. Анна, нам надо прекратить встречаться. Прямо здесь и сейчас. У меня больше нет сил, я больше не могу.
— Мне нет дела до тебя, потому что я опоздала? Ты бросаешь меня, потому что я опоздала?
Я пытаюсь удержать его обеими руками:
— Подожди, присядем на пару минут. Подожди, давай поговорим. Пожалуйста, умоляю тебя, подожди две минуты.
— Я бросаю тебя, потому что не понимаю, кто ты на самом деле.
— И могу я узнать, в чем ты меня упрекаешь?
— В чем я тебя упрекаю? Серьезно? Ты хочешь знать, в чем я тебя упрекаю? Разве мы об этом не говорили? О твоей забывчивости, незрелости? Ты серьезно хочешь, чтобы я повторил тебе это в сотый раз? Кстати, у тебя в почтовом ящике лежало напоминание о необходимости заплатить за электроэнергию. Надо забирать почту. Ты планировала мне об этом сказать или собиралась ждать до тех пор, пока не запахнет жареным настолько, что я сам приду и все оплачу? Я пытался тебе помочь, но думаю, это выше моих возможностей. У меня больше нет сил.
— У тебя больше нет сил.
— Да, больше нет сил.
— У тебя больше нет сил на меня.
— Именно так, и это печально, ведь я сейчас ухожу от женщины, которую люблю.
— Ты уходишь от меня несмотря на то, что любишь.
— Мне надо идти.
— Да, уходи.
Как мне было ему сказать?
что мой отец умер, теперь по-настоящему, и что в тот момент, когда я положила ему на бедра руки, которые он оттолкнул, это была правда, в кои-то веки раз, впрочем, могла ли
