Репатриация - Эв Герра
Микаэла уехала, Разван тоже, потухли белые неоновые лампы в актовом зале.
Она уехала, сняв садовые качели, забрав плетеные пуфы, на которых мы по очереди сидели, и деревянные табуреты; уехала, оставив дом пустым, а двери — открытыми, и теперь тут сновали крысы и змеи; все поросло травой, стены и шкафы потрескались от влажности, трава появилась даже в спальне — там, где раньше стояла кровать, лежали прикроватные коврики и висел саронг, купленный в соседнем городе, казалось, только вчера.
Мы ехали в открытом кузове, держась за металлическую дугу над кабиной пикапа, который подпрыгивал на дороге, превратившейся в этакий мост через реку, куда легко можно было выпасть, — так все вокруг размыли дожди.
— Давай же, быстрее, поднадави!
И Микаэла исчезла, нет больше ее лица, ее волос, ее смеха
в кузове пикапа, нет шикарной амазонки Микаэлы, и нет прежнего мира, исчез возбужденный взгляд ее черных глаз,
взгляд неистовой Микаэлы.
Она выскочила из внедорожника, как кошка, одним прыжком, одним махом, ловко пружиня ногами,
— Аннабелла, шевели задницей, черт побери!
и побежала по рынку, Микаэла забыла обо всем, а я спешила за ней между прилавков, специй, мешков с арахисом, откуда она угощалась, не заплатив, она забегала за двери, где ее по-дружески встречали продавщицы, Микаэла
— Тут есть один мавританец, на прошлой неделе он ездил в столицу и должен был кое-что мне привезти.
входила в магазинчики, как к себе домой:
— Ну как, привез?
— Да, мадемуазель Микаэла, твой саронг у меня.
Уехала семья Микаэлы, следом — Развана, поначалу они, как и мой отец, проявляли терпение, надеялись, что все уладится, ждали, когда прекратится забастовка, а потом ждать перестали, сложили тарелки в коробки, коробки — в сундуки, упаковали мебель и отправили ее грузовиком к судну-контейнеровозу; после отъезда семьи Развана мы с отцом остались одни в лесу, поднимавшемся вокруг домов, одни посреди заброшенного сада — здесь, куда больше не приходила домработница, здесь, где еды становилось все меньше и меньше, а вода в бассейне постепенно испарялась на солнце.
и пробилась сквозь асфальт трава,
сводя отца с ума алкоголем и одиночеством,
или дело было в пальмовом вине,
которое набирало крепость, когда оставалось на солнце,
и воздействовало на нервы, —
теперь он ходил с красными глазами
на этом холме больше не встречалось никого, не считая торговцев вином и бижутерией, которые бродили с флягами и сумками через плечо. И тут нам составила компанию, поселившись в конце улицы, семья Армандо — в ней было четверо сыновей, троих из которых было видно лишь изредка, они выпрашивали деньги у отца и тратили их на шлюх, которых иногда привозили из соседнего города Моанда или из более крупного Франсвиля — туда я однажды ездила на машине, когда в Мунане, где мы жили, больше не осталось ни мест, куда можно было сходить, ни видов, радующих глаз, не осталось и людей: семья из трех праздношатающихся братьев и Армандо, который тщетно ждал их дома, Армандо — все еще школьник средних классов; Армандо, как и я, лишенный матери, и тоже метис; Армандо, стрелявший по птицам из рогатки; Армандо, который разговаривал только с животными. Его отец приехал демонтировать завод, разобрать по частям не работающие больше станки, отправить их грузовиками в Либревиль, а потом уехать самому. Армандо предпочитал гулять в лесу, где он не рисковал наткнуться на меня. Он вечно твердил,
— Ты меня утомляешь, Анна. Пойди куда-нибудь еще, поговори с кем-нибудь другим.
подталкивая меня к деревьям, чьи плоды — как меня предупреждали, и особенно настойчиво это делал мой отец — не надо есть, потому что почва здесь насыщена марганцем, отчего у местных рождаются безрукие дети.
Когда закончился демонтаж наиболее мощных станков, семья Армандо уехала, и остался только Бертран, такой же подросток, как и я, который ходил по холму и продавал хлеб.
— Не хочешь зайти ко мне в гости? — однажды спросила я.
— Сколько мы с тобой не разговаривали? — вместо ответа спросил он, не глядя на меня, семенившую за ним.
— У меня есть велосипед.
— И что ты хочешь, чтобы я сделал? Я работаю, Аннабелла, я не провожу время, играя в теннис у бассейна.
— В теннис у бассейна больше не играют. Вот уже три месяца, как теннисный клуб закрыт.
— Ага, и поэтому ты надо мной издеваешься.
— Кому ты тут собираешься что-то продать? Здесь никого нет, и я не издеваюсь, а приглашаю тебя.
— Я имею право сюда приходить только с товаром на продажу.
— Но садовника больше нет. Никто не может помешать тебе войти.
— Что ты хочешь?
— Чтобы ты пришел ко мне в гости.
— Нет.
— Да, приходи завтра.
— Я сказал «нет».
— Если не придешь, я скажу отцу, что ты приставал ко мне.
Бертран, за которым я все это время бежала, оглядел меня с ног до головы, посмотрел на мои волосы:
— Считаешь, что тебя могут клеить?
— Но меня пытаются клеить, а ты как думаешь?
— Думаю, что нет. Старики не в счет.
— Завтра.
— Что завтра?
— Приходи завтра.
— Ты невыносима. Ладно, может, и приду.
И назавтра он был здесь, в красивой белой рубашке поло, привезенной из Либервиля во времена, когда завод еще работал и сотрудники туда ездили; не осмелившись войти в сандалиях, он их снял, прошел по коридорам, не задевая стен и без того грязных; и он, Бертран, был здесь, стоял скрестив руки на груди, и я потянула его за собой,
— У тебя такой же дом?
— Нет, меньше.
— А вас еще много в рабочем городке?
— Там никого больше не осталось, если не считать учителя и двух-трех семей, которые пока не нашли работу в других городах.
повлекла за собой по длинному коридору, забежала в спальню, заперла дверь, скинула всю одежду, приблизилась к нему, умоляя поцеловать, но только грудь, совсем немного, ведь я знала, что он хорошо это делает.
— Кто тебе это сказал?
— Микаэла. Так ты не хочешь?
— Нет.
— Да ты боишься женщин, что ли?
Уехала семья Микаэлы, следом — Развана, не приходил больше и Бертран, сбежавший от моего нагого тела, которое я подставила его мужским рукам.
— Аннабелла, тебе и двенадцати еще нет.
— И что с того? Чего ты боишься? Говорю же тебе, я это уже делала.
Но Бертран сбежал.
Передо мной снова был пустой дом, взбирающаяся на деревья трава, мой отец, курсирующий туда-сюда перед журнальным
