Причище-урочище - Елена Воздвиженская
Сердце Вари застучало сильнее – что он имеет в виду? Почему так разговаривает с бабушкой? Что она такого сделала?
– Гляди, как бы самому не пришлось мне в ножки кланяться, – неожиданно ответила баба Тоня и Степаныч вздрогнул.
– Ты что это, ведьма эдака, сулишь мне тут? А ну, не каркай!
Бабушка рассмеялась:
– Дак ить ты, Степаныч, в это не веришь!
– Веришь – не веришь, а запугать меня тебе не удастся! Ишь ты, угрозы пошли, – председатель тяжело дышал, и видно было, что он рассержен.
– Да Бог с тобой, какие угрозы, Григорий Степаныч? – бабушка отмахнулась и прошла мимо убежища Вари к калитке в огород.
– Со мной Советы! А не твой божок! Вот где сила! – председатель ударил кулаком по стене избы так, что та гулко застонала, – Я войну прошёл и никакого Бога не видел. Вот, вот что меня спасало – мой кулак и хитрость, а не твой Бог!
– А вот избу-то ты мою не колоти, не заслужила она, матушка того, – Варя услышала, как голос бабушки мгновенно стал холодным, обжигающим.
Девочка поняла – бабушка рассердилась по-настоящему. Она тихонько отодвинула ветку сирени и увидела, как бабушка пристально глядит на гостя. А тот, как заворожённый, стоит напротив неё, не сводя глаз, будто под гипнозом. Наконец, бабушка отвернулась, и тут же председатель отмер, смутился и поправил кепку.
– Ладно. Я это… того… пойду, – сказал он и, ускоряя шаг, будто испугался вдруг чего-то, направился к воротам.
– Иди-иди, – ответила старушка и тихонько прошептала себе под нос, – Подворотень-подогляд, воротай его назад.
– Ай! Да чтоб тебя! – в тот же миг послышался глухой стук и возглас.
Председатель, с разбегу налетел на перекладину ворот и теперь держался за ушибленный лоб, в самом центре которого наливалась знатная шишка, и со стоном потирал его.
– Чего у тебя ворота такие низкие, Антонина?! – взревел он.
– Да у нас высоких-те и нет никого в избе, начто нам? – невинно парировала баба Тоня и хихикнула, – А у тебя эва кака звезда красная во лбу теперича, как у октябрёнка. Только Ильича не хватает. Теперь уж ты настоящий советский председатель!
– Ну, Антонина, – прорычал тот, и потоптавшись, да не найдя, что сказать, сжал кулаки и опрометью выбежал со двора.
– Беги-беги, да следы за собой заметай, – смеялась ему вослед бабушка, – А ты, Варька, вылазь из убежишша свово, неча уши греть.
– Бабушка, а ты как догадалась, что я тут? – удивлённая и смущённая Варя выбралась, отряхивая платьице, из-за куста.
– Тебя трудно не заметить, ишь косички-то как во все стороны торчат из-за сирени.
Варя засмеялась:
– Шутишь, бабуся? А я вот, букетик тебе собрала.
– М-м-м, какой… Хорош, – бабушка понюхала медовые цветы, в одном из которых всё ещё копошилась труженица-пчёлка, вся в золоте пыльцы, – Ну, ступай, кувшин там возьми в избе, да на стол поставь цветы-то.
– Хорошо, бабуся. А чего это Васильев приходил?
– Васильев-то? Да неспокойно у него на душе, вот и рыщет, ищет на кого свою злость спустить, – бабушка, вздохнув, поглядела поверх плетня на улицу, – Хошь он и самый главный у нас на деревне, а нет у него радости. Потому как нечестно он живёт. А у кого совесть не в порядке, внученька, тот покоя не знает.
– А я утром Юрку видела. Он бабтанину собаку пнул, та у ворот лежала на лужайке, а я ему и сказала, что нельзя так. А он только засмеялся, щёлкнул меня по носу и дальше пошёл.
– Это ж какого Юрку? Председателева сына что ли?
– Его самого.
– Юрка… Задаст он ещё жару родителям. Оболтус, как есть. Да и хитростью отца перещеголял.
Юрка был двадцатитрёхлетним парнем, который числился в колхозе на должности зоотехника, только работу свою он по сути не выполнял, да и не знал её, прямо говоря, вовсе. Институт он окончил лишь, благодаря папкиным подаркам да частым поездкам того в город. А уж устроить его после института к себе в колхоз, Васильеву труда не составило. Было лишь удивительно, как по сей день Юрка не нарвался ещё на хорошую комиссию и не вылетел с должности, ибо любая доярка в колхозе знала о скотине больше, чем этот «квалифицированный» специалист. А ещё одержим был Юрка идеей достать со дна Маламойки «сокровища». Ибо ходила в этих краях легенда – не легенда, байка-не байка, про то, что заложен где-то в старом монастыре, что ушёл под воду, клад, который передал монахам на хранение некий богатый покровитель монастыря, когда уезжал на битву с врагом. Позднее, де, монашенки жившие в том месте, тоже знали, где именно покоится клад, и даже перепрятали его в более надёжное место.
– Это явно где-то при той церквушке, в которой эти мракобески лбы расшибали, – говаривал Юрка приятелям, подначивая их на предприятие, – Когда летом вода немного сходит, то нырнуть до колокольни вполне себе можно. Я уверен, что там и находится клад. Дед мой кой-чего про это знал. Была тут одна чокнутая, по кличке Шлёп-нога, так вот она болтала про эти сокровища. И упоминала про колокольню.
Он важно делал паузу и ждал ответа парней. Но те только крутили пальцем у виска, мол, из-за сказок жизнью рисковать – ищи дураков!
– Смейтесь-смейтесь, а вот разбогатею я, тогда и узнаете.
– Если и был там клад, так поди давно водой унесло, – отвечал Витя Карасиков.
– Да и тревожить мёртвых… такое себе дело, – поддакивал Пётр Шуманов.
– У, да вы тут в бабкины сказки верите, а я с вами, как со взрослыми решил, было, поговорить! Вы мне ещё про кару Божью расскажите, – и Юрка, расхохотавшись, пнул подвернувшуюся под ноги жестянку.
– А может и есть она, кара Божья, – тихо пробормотал Васька, отец которого рассказывал, как выжил на фронте, благодаря Белой женщине, что вывела их из окружения и была то, сама-де Богородица.
– Да ты чего мелешь-то?! Я отцу вот расскажу, как ты пропагандой религиозной занимаешься!
– Говори, только и умеешь, что доносы строчить.
– Чего-о-о-о?!
– Да чего слышал, – Васька сплюнул под ноги Юрке и пошёл прочь.
Юрка, побагровев, кинулся было следом, но, увидев, что остальные ребята встают молчаливой стеной, стряхнул ладонь о ладонь, и процедил сквозь зубы:
– Да ну вас. Идиоты. Что с вас взять-то…
И, развернувшись, засеменил к папкиному дому.
Глава 4
В один из жарких летних полудней, когда даже собаки лениво поглядывая из-под навеса на проходящих мимо дворов чужаков, не лаяли, а лишь глухо и без интереса рычали, на крыльце послышались робкие шаги, и в распахнутую настежь дверь, занавешенную от комарья и мух старым тюлем, кашлянув, вошла женщина.
– Ой, тётя Надя, здравствуйте! – воскликнула Варя, перебиравшая за столом смородиновые кисти, разложенные на старом полотенце, бабушка собиралась варить из них вечером желе.
– И тебе не хворать, милая, а баба Тоня-то дома? – тётя Надя переминалась с ноги на ногу.
– Дома, дома, она в огороде, смородину обирает, а я вот, видите, мою ягодки и чищу, чтобы веточки в желе не попали.
– Молодчина ты! Работай, не стану отвлекать, – похвалила её тётя Надя, – Ну а я пойду тогда, в огород.
– Ага.
Варя продолжила свою работу, сосредоточенно отделяя от веточек каждую прозрачную кислую бусину, а женщина направилась по тропке между сочной муравы к калитке, что вела в огород. Баба Тоня, подоткнув платье и передник, склонилась у куста, напевая что-то себе под нос. Рядом с нею стоял эмалированный таз, наполовину полный спелых ягод.
– О, Надежда, здравствуй! А я вот варенье варить собралась.
– Доброго денёчка, баба Тоня, – откликнулась та, – Как поживаете? Не хвораете ли?
– Слава Богу, живём, не жалуемся. А вот ты, Надя, что-то бледная, нерадостная вовсе. Случилось чего у тебя?
И вдруг Надя всхлипнула и, присев на низенькую табуретку, стоявшую под раскидистой иргой напротив бабы Тони, разрыдалась, не в силах вымолвить и слова.
– Да ты чего это, девонька? – всплеснула руками баба Тоня и подойдя к Надежде,
