Причище-урочище - Елена Воздвиженская
– Ну, вот и зайду, значит, а теперь умойтесь тоже этой водой, да ступайте с Богом, – ответила бабушка.
Молодые родители по очереди зачерпнули из плошки и омыли лица.
– Вот так. И не утирайтесь. Так и идите.
– Бабушка, а как же нам тебя отблагодарить? – уже на пороге, спохватился, обернувшись, Пашка.
– Об том не переживай, – отмахнулась бабушка, – Придёт время и отблагодаришь.
– Спасибо вам, – снова послышался уже из сеней шёпот Аринки.
– Ступайте с Богом, всё хорошо будет.
Бабушка вернулась в избу, наполовину прикрыв дверь в сенцы:
– Пущай сквознячок гуляет.
Посмотрела на печь:
– А ты чего там притихла? Спускайся, чаю попьём. Скоро и спать уже пора.
Варя кивнула и быстро спрыгнула на пол.
– Бабушка, а эти криксы и ко мне могут прийти? – осторожно поинтересовалась она.
– Нет, они к маленьким только наведываются, не бойся, – бабушка взяла плошку со стола, – Поставь покамест чайник, а я пойду воду на нехожее место вылью.
Она взяла плошку и вышла из избы. Со двора уже веяло прохладой, опускались сумерки, пахло свежей травой и коровьим духом из хлева. Варя поёжилась. Всё ж таки жутковато, хотя и говорит бабушка, что ей криксы не опасны, да кто их знает… Что-то ударило в окно и Варя вскрикнула, но это оказался грач, присевший на подоконник и внимательно следящий чёрным глазом за девочкой.
– Ишь, храбрый какой, прямо в избу летит. Чего тебе? На вот, поешь.
Варя аккуратно бросила за окно кусочек сваренного в обед картофеля и, шугнув птицу, закрыла створки.
Глава 2
Варя шустро сбежала к ручью, звеневшему в неглубоком ложке за околицей. В лицо пахнуло свежестью воды, прохладой, такой желанной в знойный летний день. Ноги тут же облепило комарьё, звенящее высоким дребезжащим писком.
– Тьфу, ироды, – выругалась Варя совсем так же, как это делала бабушка, она и сама не замечала, насколько копирует все её привычки и присказки, – Обед на дворе, а они тут как тут, вам вечор летать положено!
Девочка звонко хлопнула себя по загорелым икрам, отбиваясь от назойливых кровососов, и подошла к воде. Букет полевых цветов, который она держала в руках, Варя положила на влажную, сочную траву, а сама присела на бережке. Ручей будто узнал свою приятельницу, зажурчал громче, радостнее, прибавил ходу. Девочка погрузила ладони в ледяную, кристально-чистую воду. Ручей был нешироким – Варе всего четыре шажка сделать по выступающим из воды скользким камушкам – и она уже на той стороне. Бежал ручей из родника, что бил из-под земли у самого подножия холма, который у них называли горой. Такие холмы окружали их деревню с двух сторон. С третьей стоял высокий лес, стелилась дорога, убегающая сквозь него дальше – в большой и неведомый пока Варе мир. А с четвёртой несла свои воды могучая река. Раньше-то это была махонькая речушка Маламойка, в которой хватало места разве что гусям да уткам побарахтаться, ну ещё пастух водил сюда стадо на водопой, рассказывала бабушка. А после того, как началось строительство ГЭС и крупную реку, от которой брала начало их Маламойка, перекрыли плотиной, изменив ход течения вод, и стала их Маламойка широкой и глубокой. На том берегу раньше ещё деревенька стояла, со странным названием Монашенка, да после того, как уровень воды поднялся, её постигла та же участь, что и множество других, подобных ей – ушла под воду. Монашенкой называлась деревня потому, что в старые времена, когда ещё баба Тоня сама была девчонкой, жили в том месте пришлые женщины, убогие, болезные, вдовы и прочие, которые, не сговариваясь, собрались с разных концов их области на этом клочке земли к останкам старинного, разрушенного монастыря, да и стали тут жить. Нет, монахинями-то они не были, но жили по монастырскому уставу, в нескольких избах, таких же приземистых и древних, как сам монастырь. Устроили церковку – уцелевший придел монастырского храма. Там они и молились. А по воскресеньям приезжал к ним священник из ближайшего села – отец того самого батюшки Георгия, что нынче в Лопатьево, и Литургию служил, причащал «монашенок».
Всё закончилось, когда наступили «страшные времена», так их бабушка называет. К тому времени ряды «монашенок» поредели, старые умирали, а новые не особо рвались сюда, все прятали тогда свою веру, старались быть тише воды, ниже травы. Всем жить хотелось. Тогда-то в одну из ночей раздались с того берега Маламойки выстрелы. На этом берегу люди выскакивали из домов, но быстро поняв, в чём дело – тут же уходили обратно в избы, прятались, боязливо крестясь и сжимаясь в незаметных серых мышей, укрывавшихся под кровом своих нор. Никому не хотелось разделить участь жительниц Монашенки. Наутро стало известно, что священника из Лопатьевки, да ещё дьячка и нескольких прихожан, арестовали и увезли неизвестно куда, а всех женщин из Монашенки расстреляли. Лишь только после обеда, местные тайком пробрались на другой берег Маламойки и похоронили несчастных в общей могиле у древних стен церквушки. В живых осталась только Аська по прозвищу Шлёп-нога, хромоногая и косая на один глаз. В тот момент, когда ночью женщин стали вытаскивать из домов и собирать у стен церкви, она, скудоумная и убогая, каким-то образом догадалась укрыться в печи. То ли сработал инстинкт самосохранения, то ли в критическую минуту случился у Аськи некий проблеск ума, однако, когда мужики уже засыпали земляной холмик, а тени от стен церкви протянулись длинными скорбными дланями до самых берёз, росших поодаль, пошатываясь из стороны в сторону вышло к людям чудо. В исподней сорочке, бывшей когда-то белой, а теперь похожей на робу трубочиста, с измазанным сажей лицом, с растрёпанными седыми волосами, с обезумевшим взглядом – оно остановилось перед свежей насыпью и уставилось на неё. Мужики вздрогнули и выставили вперёд себя лопаты, да после признали в чуде Аську-шлёп-нога. Бабы, читавшие нараспев панихиду, то и дело боязливо оглядывающиеся по сторонам, тут же подхватили её под руки, накинули на плечи платок, принялись утешать, что малое дитя. А Аська подошла к братской могиле, постояла чуток. После засмеялась вдруг, затрясла-замотала головой, ткнула пальцем в стену церквушки:
– Там они!
Мужики даже пошли поглядеть, а ну как ещё кто живой остался. Да нет, все в могиле были. Аська единственной оказалась, кто уцелел. В церквушке всё было раскурочено, перевёрнуто, разграблено. Хоть и бедная это была обитель, а всё ж таки и тут нашлось, что унести, тем, кому вера Христова поперёк горла стояла. Кому помешали эти убогие, тихие женщины, что жили своей жизнью и никому не мешали? Кто дал приказ расстрелять их? Того не узнать. Да тогда это сплошь было, вот и молчали люди. А станешь доискиваться, выступать, так и самого увезут в ночь или же приставят к забору – разговор недолгий. Аську забрали в деревню. Пристроили её на житьё к старухе одной, что жила одиноко. Всей деревней подкармливали, несли кто что. Да только Аська, молодая ещё бабёнка, ей и сорока поди тогда ещё не было, вмиг осунулась после пережитого, скукожилась, постарела лет на двадцать будто. А вскоре и померла, двух лет не прошло. А покуда жива была, всё бегала на тот берег Маламойки, к заброшенной, разграбленной церкви и подолгу сидела там. Когда приходили за ней бабы, уже знающие, где её искать, то она, Аська, противилась, уходить не желала, и всё твердила, что сестрицы живы, тут, де, они, в храме. А не верите – сами послушайте, эва, как поют ангельски. Бабы вслушивались, пытаясь что-то разобрать, но ничего не слышно было под куполом, кроме стона и воя ветра в выбитых окнах, гуляющего по храму. Умерла Аська зимним вечером, когда не уследили за ней люди и вновь она сбегла на тот берег. Нашли её уже поздно, замёрзшая, спала она вечным сном, привалившись к уцелевшему алтарю в стылых стенах храма, и как-то светло и по-детски улыбалась глядящим на неё со стен ликам святых.
Прошло время. Всё поросло быльём. И спустя два десятка лет
