Причище-урочище - Елена Воздвиженская

плотина, изменившая течение большой реки, дабы послужить на пользу стране, принесла сюда великие воды и затопила и пустую Монашенку и обветрившиеся, осыпавшиеся местами, стены храма, скрыв их на глубине. Вот тогда-то, за пять лет до рождения на свет Вари и стали происходить тут странные вещи. Рыбаки, удившие по ночам рыбу, принялись рассказывать о том, что перед самым рассветом, когда едва начинает алеть на востоке небо, доносится откуда-то пение. Стройное такое, красивое, да до того жалостливое, что за душу брало, и слёзы на глаза наворачивались сами собою. Женский хор слаженно и ладно пел будто бы молитву, только слов было не разобрать вовсе. Но самое главное, пение это шло, как сходились во мнении рыбаки, из самой реки. А однажды, Маняша Головцова, отправившаяся на реку с утра пораньше, прополоскать половики, стиранные ею накануне в бане, услыхала звон невидимого колокола. Громко и отчётливо плыл над рекою в рассветном тумане тот звон и замерли волны, и время будто остановилось. Маняша даже половик из рук выпустила. Да так испугалась, что побросала своё тряпьё и бросилась обратно, в деревню.

– Не к добру это, – ответила на её рассказ бабка Нила, которой было уж под девяносто, – Беда будет великая. Монашенки нас предупреждают.

Так и вышло. Не прошло и двух недель, как Маняша услыхала тот звон, началась война… Ушла на фронт почти вся мужская половина их деревни Прокопьевки. В их рядах был и отец Вари. Его призвали в сорок втором, и он даже не успел увидеть свою дочь, которая родилась на свет в сорок третьем. Когда ей исполнился год, на отца принесли похоронку. Мать Вари, вмиг потерявшая веру и надежду, перебралась в избу к своей матери, Антонине, всё легче вместе. От молодой цветущей женщины осталась лишь серая тень. Она, конечно, старалась не опускать руки, жить ради дочери, трудиться на благо Родины и фронта, однако сердце её не выдержало, и в одну из ночей она легла спать, и больше не проснулась. Так любила она своего Стёпушку, отца Вари, что не смогла без него жить. Через месяц страна праздновала Победу, а Варя, двух лет от роду, не понимавшая, куда пропала мама, вступила в новую жизнь – в сиротскую долю…

Однако же, бабушка Тоня, потерявшая на той войне и мужа, и сына, и дочь, устремила все свои силы в воспитание единственной отрады своей, кровиночки и утешения, положила смысл жизни своей в судьбу этой девчушки. Баба Тоня, заменившая Варе и отца и мать, так любила её, что редко когда Варя грустила и тосковала по матери с отцом. Раз в две недели ходили они с бабушкой на погост, на могилку матери, приносили простые конфетки – дунькину радость, пирожки да яичко. Оставляли у креста.

– На помин, – говорила бабушка, – Усопшие придут и насытятся.

– Бабушка, какие усопшие? Вороны всё слопают! – смеялась Варя, слушая причудливые речи бабушки.

– Теми воронами и прилетают на землю души, – объясняла бабушка, – Они любой птицей оборотиться могут. Хошь голубком, хошь воробышком, хошь синичкой. Прилетят к дому, где жили при жизни, заглянут в окошечко, стукнут в раму. Напоминают они эдак-то о себе. В приметы дурные не верь, что к смерти это. Ерунда всё. Надо уметь понимать…

– А ты понимаешь, ба?

– Понимаю кой-чего, – бабушка поднималась с колен, стряхивала с платья крошки, и перевязывала заново платок, – Айда домой. Повидались и будя. Неча лишнего на погосте торчать. Хозяин того не любит. Всему свой срок. Вот погостили мы тут и хватит. Пора и честь знать, не задерживаться.

– А то что будет? – Варе всё было любопытно.

– Заблазниться может, увести на ту сторону, али какая погань привяжется, а то и сам хозяин покажется.

– А он злой?

– А это кому как. Он насквозь видит человека. Ему всё ведомо. Его не проведёшь.

– Ой, а я бы на него взглянула одним глазком! – запрыгала на одной ножке Варя.

– А ну, не мели языком! – прикрикнула бабушка, – Ступай, давай, к калитке.

Варя примолкла, бабушка редко сердилась на неё, и уж коли осерчала, значит за дело. Всю дорогу Варя не проронила ни слова, но в уме-то всё ж таки остались слова бабушки про хозяина кладбища и желание хоть одним глазком поглядеть на него, каков он.

Варя ударила по воде ладошками и сотни солнечных брызг взлетели к небу, окатив девочку ледяным дождём. Она взвизгнула от удовольствия, зачерпнула полную пригоршню и умыла свой жёлтый от пыльцы нос, который она, собирая букет для бабушки, совала в каждый цветок, чтобы понюхать его аромат. Умывшись, Варя подхватила букет, и поспешила домой, чтобы порадовать любимую старушку.

Глава 3

– Ты, Антонина, ведьма, как есть говорю, у тебя, вон, даже кот чёрный, как ведьмам и положено, – услыхала Варя знакомый грубоватый голос, едва открыв калитку.

Девочка, бежавшая вприпрыжку, тут же сбавила шаг и, крадучись, подобралась к крыльцу, спрятавшись сбоку, за кустом сирени и, почти не дыша, прислушалась к беседе.

– А ты Прошку моёво не трожь, – ответствовала бабушка строгим тоном, – Ежели по делу пришёл, так говори, а нет – у меня забот полно, ступай себе.

Варя узнала этот голос, это был председатель, Васильев Григорий Степаныч.

– У меня дел поболе твоего, а всё ж таки, видишь, нашёл время и к тебе заглянуть, проведать, – Васильев усмехнулся, – А ты меня гонишь, Никитишна. Нехорошо…

– Да не из тех ты, Григорий Степаныч, кто без нужды в гости станет заходить, – парировала бабушка, – Чего тебе, говори как есть? Неча зря зубоскалить.

– Видал я давеча, как Пашка с женой от тебя выходили.

– Дак и чаво ж теперь, али и в гости нынче ходить запрещено стало? – голос бабушки раздался над самым ухом, и Варя поняла, что та вышла на крыльцо.

Следом за бесшумной бабушкиной поступью, раздались тяжёлые гулкие шаги – председателевы.

– А ребёнок-то у них как голосил, они вприпрыжку к тебе бежали, а когда от тебя вышли – спал себе ровно ангел. Знать, ты опять своими колдовскими штучками помогла, не иначе. Дуришь людям головы!

– Да ить ты в ангелов-то не веришь, Степаныч? – колко поддела баба Тоня красномордого председателя, – А что успокоить дитё помогла, дак у меня опыта поболе, вот и научила молодых.

– Это я так, для присказки сказал, про ангелов. Ох, и востра ты на язык, Антонина, – недовольно заметил председатель.

– А кого мне бояться? Я под Богом хожу, перед Ним одним за свои дела в ответе.

– Вот об том и хотел я с тобой поговорить, Антонина! – тон председателя вмиг из шутливого стал хрипловатым и жёстким, – Ты чего мне тут пропаганду религиозную разводишь, а? И иконы у тебя в избе висят. Снять надобно срочно!

– Пущай себе висят, мешают они тебе что ли? – бабушка спустилась с крыльца и взяла в руки мотыгу, та звякнула – бабушка прошлась по лезвию точильным бруском.

– Мне-то не мешают, а вот молодёжь к тебе заходят и смотрят, а ты им тут, небось, свои побасенки и агитируешь! Ты мне это дело брось! Я ведь терпеливый, ты меня знаешь, и к тебе с уваженьем – как-никак лучшая труженица ты была в колхозе, военные годы на славу Родине отдала, но и моё терпение не безгранично.

– Я и слов-то таких не знаю, гитация кака-то, – пожала плечами бабушка, а Варя вжалась в стену избы, совсем скрывшись за густой листвой сирени, – А что люди приходят, дак – прогонять мне что ли гостей? Я всем рада.

– И как ты это совмещаешь, удивляюсь я, – Степаныч прихлопнул себя по ляжкам, – И в Бога верить, и ворожить разом?

– Я людям зла не делаю, так каков на мне грех? В огород мне надобно, картоху загребать, Григорий Степаныч, дак я пойду, и ты ступай. Али помочь мне хочешь?

– Смотри у меня, Антонина, ерундой не страдай, и молодые умы мне с толку не сбивай своим Богом да прочей ересью! – Варя увидела, как председатель вынул из кармана пиджака большой клетчатый платок и обтёр своё рябое, и зимой и летом красное, лицо, – А то ведь сообщу, куда следует. А у тебя вон –