Осымские рассказы - Георгий Мишев
Раньше Станчо тяготило, что приходятся сторониться других детей, ему становилось обидно, когда ему говорили: «Да ну вас. Единоличники!», и он частенько со слезами на глазах жаловался матери. Но с тех пор как отец его отчитал, мальчик примирился с этим.
— Больно ты зелен еще, чтобы учить меня, — сказал ему отец. — Я не ребенок и сам знаю, где лучше — там или здесь.
— Но, папа, — пытался оправдаться он. — Ребята смеются надо мной…
— Ты занимайся своими уроками, чтобы за это не смеялись над тобой! — отрезал отец и положил конец разговору.
По-прежнему потянулись долгие дни, исполненные напряжения и работы от зари до зари. У Ивана был огород в два декара[1] земли близ Осыма, на песчаном участке, огороженном вербами. Весь день по кругу ходила кобыла, вертела колесо, а огородник, засучив штаны, поливал то одну, то другую грядку. Пока польет всю грядку, в верхнем конце земля уже высыхала, и жена Цана и бабушка Велика начинали вскапывать ее маленькими мотыжками, то и дело поворачиваясь назад, чтобы взрыхлить следы своих ног.
— Ранний перец! Вырастить бы ранний перец, — воодушевленно говорил Иван, — а деньги сами посыплются! Не нужно мне ни трудодня, ни кооператива.
И он старался опередить кооперативных огородников.
Но случилось так, что весной кооператив построил много парников и еще накануне Первого мая пошел слух, что на рынке появились огурцы и острый стручковый перец. Иван не решился поехать в город, чтобы самому убедиться в этом. «Раз народ говорит, значит правда», — решил он и впервые в этот день рано ушел с огорода, еще до захода солнца. Ему не хотелось работать.
Ночью он плохо спал, но рано утром снова был на огороде. Заработал с прежним жаром и каждый вечер начал обходить грядки, проверяя, как поспевает перец и скоро ли его можно будет вывезти на рынок. Как никогда доселе, он ждал того дня, когда он погрузит полные мешки в телегу, сядет вместе с сыном на передке, и колеса запоют, понесут их к городу.
И вот этот день настал.
На востоке медленно взошло солнце и осветило их спины. На дорогу, перед телегой, легла длинная сероватая тень, и кобыла заторопилась обогнать ее.
На вершине холма Касаба-баир, откуда открывался вид на город, у них за спиной раздался хриплый гудок автомобиля.
— Сворачивай, папа! — крикнул Станчо и потянулся к вожжам.
Зеленый грузовик, груженный деревянными ящиками, с ревом пронесся мимо них, таща за собой пыльный хвост, и белая пыль долго стояла в воздухе, прежде чем лечь на придорожные кусты и траву.
Иван выругался. Он заявил, что терпеть не может этих тарахтелок, которые только отравляют воздух своей бензиновой гарью.
— Но едет быстро, — заметил Станчо. — Был бы у нас грузовик, мы бы уже давно приехали на рынок. Тятя, а дорого стоит грузовик?
— Не болтай глупости! — одернул его отец.
У самого города их обогнали еще два грузовика и один тягач, волочивший за собой большой прицеп, груженный овощами. Иван долго кричал им вслед, ругался, что они нарочно едут по пыли, чтобы ему приходилось глотать ее. В сердцах он стегнул кобылу хворостиной, и лицо его стало хмурым, злым.
На рынок они приехали часам к восьми. Их опередило много телег, приехавших из ближайших сел. Всюду сновали люди, и с каждой минутой толкучка росла.
В самой оживленной части рынка Иван приметил свободное местечко и повел туда кобылу, но откуда-то появился мужчина в синей фуражке и с повязкой на рукаве, на которой было написано: «Распорядитель». Он предупредил их, что это место для слатинского грузовика. Заметив, что Иван колеблется и не хочет оставить этого места, распорядитель взял кобылу под уздцы и повел ее к дальнему концу рынка.
Они остановились рядом с одним горцем — высоким, широкоплечим мужиком в поношенной одежде табачного цвета. Перед своей телегой он расставил глиняные кувшины, горшки и тарелки и неспокойно ждал покупателей. Его серые живые глаза так шарили по сторонам, что казалось, будто он боится, что кто-нибудь украдет его товар.
По другую сторону от них расставил свои корзины другой огородник. Станчо увидел, что его перец был крупнее ихнего и аккуратнее уложен в корзины — перец был чистый, темно-зеленый, на помидорах — ни одного пятнышка грязи.
— Что, сосед, будем торговать? — весело крикнул огородник, убедившись, что его конкуренты не опасны.
— Для того и приехали, — ответил ему Иван, обнаруживая явное нежелание начать беседу.
Но огородник — низкий, плотный — подошел к ним, взглянул на ящик с помидорами и поморщился.
— Рановато ты сорвал их, — заметил он. — Могли бы еще малость налиться.
— Пусть здесь наливаются, — ответил с кислой улыбкой Иван и, сев на оглоблю, отвернулся, глядя в другую сторону. Ничего другого не оставалось, как ждать покупателей.
Но то ли потому, что стояли они в дальнем конце рынка, где народу было меньше, то ли по какой-то другой причине, однако покупатели редко останавливались перед их товаром. Они все спешили к грузовикам, где кооперативные продавцы еле успевали взвешивать товар и получать деньги.
Мимо телеги проходили мужчины и женщины, бросали беглый взгляд на раскрытые мешки и шли дальше. Первой остановилась одна старушка. Она долго рассматривала помидоры в ящике, потрогала их своими костлявыми пальцами и справилась о цене.
— По леву за кило, бабушка, — ответил Иван. — Сколько тебе?
— Да что ты! — с удивлением воскликнула старушка. — Вон там по восемьдесят стотинок…
— Там и купи! — огрызнулся огородник, и старушка удалилась.
Солнце припекало. Стоя на оглобле, Станчо рассматривал рынок. Толпились люди. Со всех сторон раздавались человеческие голоса, побрякивание весов, тарахтение телег. Всеми цветами радуги переливал рынок: мелькали белые платки крестьянок, разноцветные ситцевые платья, черные пятнышки меховых шапок, опаленные солнцем лица. И над всем этим множеством суетящихся людей, животных и машин стояло облако светлой желтоватой пыли — неизбежного спутника каждого рынка.
Подошел полдень, а товар оставался не тронутым. Зеленый перец утратил свежий вид, тонкий слой пыли
