Осымские рассказы - Георгий Мишев
— Вам нужно было сказать о зарплате, — заметил шофер. — Они, горцы, народ расчетливый.
— Как сказать, когда об этом вообще не зашла речь. Я бы не поскупился, отвалил бы четыре сотни, разве мало? Но она вообще не заговорила о деньгах.
Начальник расслабил узел галстука, откинулся на спинку сиденья, тяжело вздохнул.
— И что мы теперь скажем Пенке? И достанется же мне от нее. С каких пор требует: домработницу да домработницу! Одной ей трудно управляться с домашними делами.
Он повернулся к шоферу, и впервые за этот день на его лице появилась легкая улыбка.
— У тебя сын, да? — спросил он. — Повезло тебе, брат. А я просто не знаю, что делать с двумя женщинами в доме, одна требует одного, другая — другого. Житья нет.
Он прикрыл глаза, умолк, и шофер вскоре заметил, что его начальник задремал.
«Худо твое дело, брат, — мысленно ответил ему шофер. — Справляешься с целым округом, а перед женой и дочерью пасуешь!..»
Машина вышла на ровное шоссе, и у нее снова появилось желание помчаться во всю прыть.
Помахивая ветвями, понеслись назад придорожные деревья. По обе стороны дороги бежали щедро разукрашенные осенью холмы.
«И для чего тебе домработница, товарищ Печев? — мысленно спрашивал себя шофер. — Понимаю, если бы был у вас маленький ребенок, а ведь дочка-то весной кончает среднюю школу.
Скажешь: «Пенка виновата, не хочет больше заниматься стиркой, готовкой…» Но спрошу тебя, с каких это пор Пенка стала такой белоручкой. Ведь сам же говорил, что она была простой телефонисткой, когда вы поженились. Или, может, правду люди говорят: «Сохрани бог от мора, от пожара да от нашего брата, как угодит в бара!»
Начался небольшой подъем, и мотор обиженно зарычал. Начальник продолжал дремать.
Задул ветер. Вдоль дороги редкие дубы раскачивались и зябко кутались в свою медную листву, но в машине было тепло и тихо, так тихо, что, вздохнув, шофер невольно покосился на начальника — не потревожил ли он его своим вздохом.
Во тьме
Телега была погружена еще с вечера. На дне кузова Иван разостлал сено, а поверх него уложил мешки со стручковым перцем. Спереди стоял ящик с помидорами, на котором лежала широкая доска вместо сиденья.
Утром Иван поднялся затемно, посапывая и зевая, неторопливо оделся, и разбудил жену:
— Вставай! Я иду запрягать, а ты разбуди того человека.
Суровым болгарином был Иван. Уже пятнадцать лет он был женат на Цане, но за это время она ни разу не слышала, чтобы он обратился к ней по имени. Если ему нужно позвать ее, он подойдет к дому, заглянет в комнату и скажет: «Эй, ты! Поди сюда, помоги мне подложить под кадушку кирпич!» Или же крикнет издали: «Эй, смотри! Поросенок роет рассаду».
У них был ребенок — мальчик лет десяти. Звали его Станчо, но дома называли его уменьшительным именем Танче. Впрочем, так звала его только мать, потому что и в отношении сына Иван был таким же строгим — скорее обругает его, чем приласкает. Когда речь заходила о сыне, он обычно говорил: «Тот человек». «Знаешь, надо купить ботинки тому человеку». Или просто: «Где он пропадает? Мне надо послать его за табачком».
Поэтому проснувшись, Цана сразу же поняла, о ком идет речь, и, натянув на себя платье, босиком прошлепала в соседнюю комнату.
— Танче, миленький, вставай! — начала она будить сына, склонившись над стоящей в углу кроваткой. — Вставай. Отец уже запрягает кобылу, поедете в город.
Мальчик проснулся, похлопал глазами в полумраке и повернулся на другой бок.
— Вставай, вставай, — продолжала тормошить его мать.
— Спать хочется, — сонным голосом промямлил ребенок. — Дай еще немножко поспать.
— Нельзя, миленький. Отец рассердится.
И мать стащила с него бумажное одеяло.
Во дворе их поджидала нагруженная мешками телега. В упряжке дремала старая кобыла.
— Ложись вот сюда, на люцерну, — сказала мать сыну. — По дороге выспишься.
Отец, который в это время суетился вокруг телеги, остановился и удивленно посмотрел на нее.
— Ты что? Спятила? — сказал он. — Ну и бабья голова! Ведь он же перец помнет. Спереди сядет, на доске.
Станчо устроился рядом с отцом и покрыл ноги попоной. Цана открыла ворота, и телега тронулась.
Из кухни вышла бабушка Велика. У колодца она наполнила котелок водой, нагнала телегу и выплеснула воду под ноги лошади — «На счастье».
— В добрый час! — крикнули обе женщины.
— Вот и поехали, — сказал Иван и взмахнул хворостинкой.
Кобыла вышла на дорогу и мерно зацокала копытами.
Было раннее июньское утро. На востоке серело закопченное небо, словно там что-то тлело и вот-вот должен был вспыхнуть огонь. Догорали звезды. Село еще спало, и только последние петухи, будто соревнуясь между собой, надрывали глотки то в нижнем, то в верхнем конце села.
Телега проехала по темным улочкам села, под черными кронами шелковиц, мимо освещенного здания сельсовета и вышла на другой конец села.
Впереди тянулось ведущее в город шоссе — выметенное ветрами, еще пустынное и безлюдное.
Иван курил сигарету, и едкий серый дым щекотал горло мальчика. Оба молчали. Крестьянин думал о чем-то своем и жадно затягивался сигаретой, а сын дремал сидя. Лишь когда начало рассветать, закуривая вторую сигарету, Иван повернулся назад, оглядел дорогу и сказал:
— Еще никого не видать… Ежели приедем первыми, в два счета распродадим товар. Лишь бы не опередил нас кто-нибудь.
Станчо вздохнул и тоже огляделся. Они были одни в поле. Вокруг желтела стерня, шумела начинающая цвести кукуруза, над вербами вдоль Осыма перелетали дикие голуби.
Опустив голову, мерно шла кобыла.
Мальчик снова впал в дрему и заклевал носом. В полусне он увидел шумный рынок, битком набитый людьми и телегами. Вот они тоже приезжают, останавливаются, распрягают кобылу. Не успевают они снять с телеги первый мешок, как их со всех сторон окружают хозяйки с сумками и сетками в руках.
— Мне три килограмма перца…
— Мне пять…
— А мне помидоров, только более спелых…
Отец его, сдвинув на бок кепку, побрякивает безменом и восклицает:
— А вот свежие помидоры и перец! Не толкайтесь, всем хватит…
В руки ему сыплются желтые бумажки по одному леву, синие — по пять. Карман его вздувается, будто набил он его яблоками. Вдруг он, словно вспомнив о чем-то, вынимает из кармана десятилевовую бумажку и подает ее ему.
— Поди выпей бузы!
Станчо хватает деньги, бежит в кондитерскую, выпивает большую кружку бузы, а сдачу прячет в карман. На эти деньги он купит себе книжки. Много
