Осымские рассказы - Георгий Мишев
Ребята несли с собой маленькие мотыжки. Выйдя на склон, они затеребили Мартина:
— Дяденька лесник, а дяденька лесник! Говори, что нужно делать!..
Мартин без особого желания показал им, как нужно выдергивать ростки волчьих ягод и сорняки, как рыхлить почву вокруг саженцев.
Он был старый холостяк, уже много лет скитался по лесам. С детьми никогда не имел дела и поэтому совсем серьезно опасался, что эти малыши в алых галстуках такое натворят, что лучше не думать об этом. Но он опять ничего не сказал — не хотел обескураживать юных работников и девушку с ямочками на щеках.
Ребята принялись за работу. Снова закуковала кукушка, но, испугавшись шума стольких мотыжек, тут же умолкла, прошумела в ветвях орешника и куда-то улетела.
К обеду на лице Мартина заиграла улыбка. Видно было, что он доволен работой школьников. Не пострадала ни одна сосенка, а число неокученных гнезд заметно уменьшилось.
Лесник снял рубашку и остался в одной майке. Под гладкой загорелой кожей рук вздувались твердые мышцы. Мальчики последовали его примеру — разделись по пояс и с еще большим усердием заработали мотыжками.
К вечеру прибежали разведчики и сообщили, что все саженцы окучены. Лесник прошелся широким шагом по склону и убедился, что разведчики говорят правду. Он созвал детей и сказал:
— У вас, ребята, золотые руки. Я весь день думал, как бы отблагодарить вас, и наконец придумал. Отведу вас в одно место, где растет дикая герань. Во всем Дадане только там она растет, мало кто знает это место.
И он повел ребят по узкой тропинке через чащу леса.
Когда лес немного поредел, взору ребят открылась небольшая поляна. Со всех сторон ее окружали деревья. Под одним старым грабом поблескивало зеркало родничка. Место было низменное, словно дно гигантской зеленой чаши, целиком покрытое густыми зарослями дикой герани, над которыми кое-где виднелись розовые цветочки.
— Вот цветок, — сказал лесник и сорвал несколько стебельков. — По утрам, когда сходит роса, тут так пахнет, что можно опьянеть от запаха.
— Прекрасное место для лагеря! — воскликнула руководительница. — Вода, воздух, зелень… Я бы просто всю жизнь прожила тут!
Леснику стало приятно, что девушка любит лес. Он сказал, что никто не помешает им устроить на этом месте пионерский лагерь. Он даже предоставит им повозку и лошадь лесничества, чтобы возить из села хлеб и продукты.
— В самом деле? — обрадовалась девушка и впервые посмотрела леснику в глаза. Мартин наклонился и принялся рвать душистые листья герани.
Возвращались дети с большими букетами благоуханного лесного цветка. Пробираясь сквозь чащу по узкой тропинке, они спешили в Лесугер.
Лесник проводил их до опушки Даданского леса. Было уже темно, и веселые зеленые краски леса поблекли. Над низиной, где течет Осым, лежал мрак. Тут и там отдельными роями светились огоньки далеких сел.
— Спокойной ночи, дяденька лесник! — восклицали дети, махая букетами дикой герани.
— Спокойной ночи, ребята! — отвечал им Мартин и гладил их по теплым головкам. — Приезжайте непременно в лагерь. Я буду вас ждать!
С криками и смехом побежали дети по дороге, и Мартин долго стоял неподвижно, прислушиваясь к их затихающим шагам.
Когда шум заглох, лесник глубоко вдохнул свежий, пропитанный ароматом лесных трав воздух и крикнул что было мочи:
— Эге-ге-гей!
Ночь жаждала звуков и не рассердилась на этот крик. Она подхватила его, раскачала в своей темной люльке, а затем убаюкала.
В лесу призывно и звонко прокричал филин — как ребенок, бегущий за своим отрядом…
Малый космос
Еще издали было видно, что в низеньком старом доме что-то случилось. Ворота были широко распахнуты; на крыльце стояли, будто на часах, две пожилых женщины в черной одежде.
Увидев входящих во двор двух мужчин, женщины поспешили им навстречу.
— Наконец-то, — сказала одна из них и вытерла глаза концом своего черного платка. — А он, бедный, так и не дождался вас…
— Царство ему небесное, — промолвил более пожилой мужчина, не зная, что еще можно сказать. Это был сын покойника.
Он медленно поднял руку и снял картуз. Лоб его — лоб пятидесятилетнего человека был изборожден тонкими морщинами. На пепельных мягких волосах остался след от околыша.
— Нет больше твоего дедушки, — всхлипнула вторая женщина и взяла молодого мужчину за руку. Белки ее глаз пронизывала густая сеточка красных кровеносных сосудов; лицо ее было желтым, лоснящимся от слез.
Внуку не доводилось бывать на похоронах, и он не знал, что принято говорить в таких случаях. Он только чувствовал, что надо сказать что-то успокаивающее, мол всем живущим на свете не избежать смерти, что рано или поздно мы все умрем… Он захотел высказать все это, но, вспомнив о деде, лишь покачал головой и придал своему лицу печальное выражение.
— Пойдем, простимся с ним, — сказал отец, и они вдвоем поднялись на крыльцо. Женщины последовали за ними.
В комнате с низким потолком горели свечи. Наверное, это были уже вторые или третьи свечи, потому что вся комната была пропитана запахом растопленного воска.
Голова старика лежала на оранжевой подушке, что подчеркивало бледность его худого, выбритого лица. Если бы не скрещенные на груди костлявые руки и если бы внук не знал, что этот человек мертв, он принял бы его за спящего. Он много раз видел, как его дед спит на этой старой кровати в прохладном полумраке комнаты, и его удивило то, что смерть, о которой он много читал и слушал, так похожа на спокойный сон.
Он поразился и своим ощущениям.
«Удивительно, как спокойно я смотрю на него, даже сердце не дрогнет… Здесь лежит человек, именем которого я назван, человек, который качал меня на коленях, когда я был ребенком; мы вместе работали в поле, я помогал ему пахать, погоняя коров, мы вместе пасли их в лесу; он порой поколачивал меня за шалости, но всегда подкладывал лучшие куски за едой… Мой дед. А я смотрю на него, и глаза у меня сухие. Когда наступит мой черед, когда я тоже буду мертвым, неужели и мои внуки будут также стоять и думать, как бы поскорее выйти наружу?»
Он представил себе, как он сам лежит на этой кровати, и только тогда почувствовал, как к горлу подступает что-то теплое и глаза наливаются слезами.
Откуда-то из глубины памяти всплыла вычитанная из книг мысль древних греков о трагедиях: «Зрители скорбят не потому, что герои умирают на сцене, а потому, что видят себя на их месте». Да, теперь он сам убедился, какими
