Осымские рассказы - Георгий Мишев
В клубе стало тихо. Коммунисты молчали. Со двора, сквозь редкие ветви акаций, просачивались серебристые струйки лунного света. За окном зашелестела листва, и захлопал крыльями петух. Наверное, ему померещилось что-то во сне.
— Ладно Васил, — нарушил молчание крупный мужчина, лет пятидесяти, сидевший в стороне от других, точно подсудимый. — Понимаю — ошибся. Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Однако дайте мне возможность исправиться…
У него было широкое лицо. Нижняя губа, заметно толще верхней, отвисала в сторону, отчего рот казался перекошенным. Над грушевидным носом лоснился лоб — крутой и гладкий, точно глазурованный кувшин.
Три женщины, сидевшие позади него, переглянулись, и одна из них — с тронутыми сединой волосами, самая пожилая — не прося слова, сказала:
— И не совестно тебе, Дико. Сколько раз ты обещал исправиться. Сколько раз из-за тебя созывали собрания…
— Вот именно! — поддержали ее присутствующие. В зале поднялся шум, и Василену пришлось постучать карандашом по столу.
— Янка, ты добавишь еще что-нибудь?
— Нет. Пусть и другие выскажутся. Но этого нельзя больше терпеть. Как только поймет Дико, что ему несдобровать, сразу же заводит: «Дайте мне, мол, возможность поправить свою ошибку…» Здесь же, в этом же самом клубе, в прошлом году мы сняли его с должности председателя. Предоставили ему возможность исправиться — поставили бригадиром, покажи, что умеешь работать честно. Ан нет. Он с каждым днем скатывается все ниже и ниже.
Слово попросил учитель Боев. Он встал, раскрыл красную записную книжку, в которой проставлял отметки ученикам, и выразил свое возмущение поведением бригадира.
— Он или не хочет понять, за что мы его осуждаем, — заявил учитель, — или же просто старается вывернуться. Речь идет не о мелких проступках, как это хочет внушить нам Дико. Здесь налицо преступление, и суду еще предстоит сказать свое веское слово. Будучи бригадиром молочной фермы и заниматься хищением кормов, держать дома работника и тайком откармливать трех поросят — разве это можно считать ошибкой?
Я просто удивляюсь, как ты смотришь людям в глаза, когда они тебя спрашивают, кем приходится тебе Анто Вдовец! — повысил голос учитель. — В нашем уставе сказано, что членом партии может быть только тот, кто не эксплуатирует людей. А ты эксплуатируешь Вдовца, заставляешь его ходить за твоими свиньями.
— Да ты что, Боев! Это неправда! — прервал его Дико. — Пришел человек, плачется, что жить ему негде, ну я и пустил его в кухню. А за поросятами он сам стал ходить, я его не заставлял…
— Это противоречит уставу, — отрезал учитель. — В какое время ты живешь, чтоб позволить себе держать работника? Надо было направить его в кооператив, где бы ему дали и работу, и квартиру.
От волнения учитель побледнел. Он хотел сказать еще что-то, но, не сумев подыскать подходящих слов, помедлил в нерешительности, а затем сунул в карман записную книжку и сел.
Дико, склонившись над потрепанным блокнотом, рисовал чернильным карандашом треугольники. Кто-то, не вставая с места, предложил подождать постановления суда и тогда снова созвать собрание, чтобы окончательно решить этот вопрос. Но его никто не поддержал.
— Этот вопрос мы должны решить сейчас же, — сказал Василен. — Потому что завтра нас с полным основанием спросят, что мы делали тут всю ночь. И нужно наложить справедливое наказание. По совести. Бай Дико уже не молод; что было в прошлом, то было, но теперь простить его нельзя. Если мы опять простим ему, завтра же все село скажет: «Ворон ворону глаз не выклюет. Опять замяли его грязные делишки, потому что он партиец. А не будь он партийцем, так его давно упрятали бы за решетку!» Так скажут люди, потому что, товарищи, такое положение существовало в нашем селе.
— Мы должны показать людям, что справедливость существует, — встав с места, заявил учитель, — пусть они убедятся, что ни один человек, каково бы ни было его положение, не избежит наказания за совершенные проступки, что есть сила, которая покарает его.
В нижнем конце села запел петух, вторя ему, заголосили и другие петухи. Снова заерзал на ветке петух хозяина, в чьем дворе находился клуб. Он хлопнул крыльями и закукарекал. Судя по голосу, это был совсем еще молодой, но отважный петушок, который тщился показать «старикам», на что он способен. Отозвался и его сосед — звучно, протяжно и несколько горделиво.
Перевалило за полночь, пора было расходиться по домам. Через несколько часов начнется новый трудовой день, и каждого ждут дела.
Молча, без колебания проголосовали коммунисты за исключение бригадира из партии. Затем в клубе стало шумно. Раздвигая стулья, люди двинулись к выходу. Давно, очень давно должно было состояться такое собрание. Как пасечник своевременно удаляет из улья тронутые гнильцой соты, так и они должны удалять из своих рядов всякую заразу…
Василен ушел последним. Он убрал протокол, расставил по местам стулья, выключил свет и запер клуб.
На дворе стояла светлая августовская ночь. Небо было усыпано звездами, полная луна уже клонилась к западу. Стрекотали сонные сверчки. Позади фруктовых садов шумели быстрины Осыма.
Василен шел домой по крутой улочке. Он не надел пиджак, а перекинул его через плечо — хотел, чтобы ночная прохлада хоть немного охладила его жарко пылающее тело.
В сенях стоял таз с водой. Он снял сандалии и ополоснул пыльные ноги. Потом на цыпочках направился в спальню, стараясь не разбудить жену. Его босые ноги оставляли мокрые следы на деревянном полу.
— Как прошло собрание? — спросила жена, зашуршав простынями. Она знала о случае Дико.
— Исключили. Единогласно, — ответил Василен.
Жена вздохнула. В темном углу едва угадывались очертания ее худенькой фигуры.
— Худо начинается твое секретарство, Васил. С исключения…
Не зажигая света, он разделся, взял ее за руку и устало опустил голову на подушку.
— А может, это и к лучшему, Личе, — сказал Василен. — Думаю, что к лучшему…
Он умолк. Ему хотелось уснуть. Лечь и мигом погрузиться в густую мглу сна, обо всем позабыть — что может быть лучше этого! Но с тех пор, как месяц тому назад его — молодого столяра выбрали секретарем партийной организации в селе, сон стал бежать от него. Прибавилось забот, а сон не товарищ тому, у кого много забот.
Со двора все яснее доносилось журчанье Осыма — должно быть, к ненастью.
— Знаешь, Личе, — сказал Василен. — Я говорил на собрании о прозрачных домах. И хорошо говорил. Я сказал, что мы, коммунисты, должны быть самыми честными, чтоб люди брали с нас пример, что мы у всех на виду, что наши дома — словно из стекла… Это
