Осымские рассказы - Георгий Мишев
Жена ничего не ответила — она или спала, или же ждала, чтобы он продолжал.
— Так вот, он как-то сказал мне: «Ваши дома стеклянные. Люди видят все: что вы делаете, с кем встречаетесь, даже мысли ваши знают… Поэтому будьте осторожны. Ваша идея, говорит, что-то вроде нашей религии, а вы сами — ее проповедники. Что погубило христианство, почему люди отвернулись от нас? Виноваты в том наши проповедники. Потому что в церкви они говорили им одно, а сами вершили иное…» Не дурак он, этот старик. Ты как думаешь?..
Жена не думала, она опала. Василен, услышав ее ровное дыхание, отстранил от себя ее руку и повернулся на другой бок. Не открывая глаз, он знал, что лежит лицом к окну. Он ощущал это по легкому дуновению, струившему из окна вместе с пением сверчков и еще по тому сероватому пятну, которое он видел сквозь сомкнутые веки и которое с наступлением нового дня будет становиться все более и более светлым.
Рождество на Ильин день
— Слышал? — спросила жена и прислушалась. — Отец вышел, и поросенок завизжал. Как бы не…
— Не думаю, — сонным голосом ответил муж. — Ведь об этом мы весь вечер говорили и, кажется, я убедил его.
Он умолк, и они услышали под окном шум шагов. Затем мужской голос попросил воды. «Слей мне, помоюсь, — отчетливо прозвучал тот же голос, — а то весь забрызгался. Надо было послушать тебя и одеть старые брюки…»
Хлопнула дверь. Кто-то в шлепанцах прошелся по кухне. Звякнул алюминиевый ковшик. Потекла вода.
Было еще сумрачно и очень тихо. В такую пору летнего утра воздух упруг и трепещет, как раздутый пузырь, чутко улавливая даже самые тихие звуки рассвета.
Муж встал и начал одеваться. По его сопению и по тому, как он торопливо закурил сигарету, жена поняла, что он сердится и что ссоры не миновать. Когда он захлопнул за собой дверь, она тоже встала и принялась одеваться.
Двор был влажным от росы. В густой листве лозницы чирикали воробьи, у сеновала прохаживались куры, поглядывая на невысокого пожилого крестьянина, возившегося с тушей поросенка. На земле лежала старая боковая загородка от разборного тележного кузова. Крестьянин укладывал на нее тушу.
— Отец, — обратился к крестьянину вышедший во двор мужчина, — о чем мы говорили вчера вечером?
Крестьянин вздрогнул, с усилием разогнулся и деланно захохотал. Он не ожидал, что его застанут врасплох, и теперь этим смехом старался прикрыть свое смущение.
— Верно, говорили, — немного помешкав, сказал он. — Да мы со старухой решили, покуда вы здесь… с детьми… Да все равно пришлось бы его зарезать. Не сегодня, так завтра!
— Да вы просто с ума сошли! — набросился на него сын. — Ведь лето-то на дворе. Что вы будете делать с этим мясом в такую жару?..
— Есть будем, не пропадать же ему! — ответил отец. — Да ты сам погляди, что это за поросенок. От силы будет в нем семьдесят-восемьдесят кило.
Поросенок был скороспелой горной породы, с черными пятнами на спине. По впавшим бокам, по удлиненному рылу и длинным ногам сразу было видно, что ему не часто приходилось наедаться досыта.
— Подкараулил его спящего, — начал объяснять отец. — Не то и впятером бы не справились. В последнее время стал он злее собаки.
— Не нужно было спешить, — укорил его сын. — Но тебе как втемяшится что-нибудь…
— Втемяшится, втемяшится! — вскипел старик. — Нужно знать, что говоришь, Никола! Ты сходи в подвал, погляди — есть ли что в ларе. Все выскреб! Еще вчера хотел заколоть его, да вы приехали.
Никола, бросив окурок сигареты и поправив накинутый на плечи пиджак, сказал, хмуря брови:
— Нашли бы корм. Я бы дал денег, купили бы ведро ячменя или кукурузы.
— Да кто тебе продаст! — недоуменно воскликнул отец. — Деньги-то и у меня есть, не за этим дело стало. Дело в том, что никто не продает зерна. Просил я, да не дают люди. Не знают, что ждет их завтра…
Скрипнула калитка, и во двор вошла жена Николы — стройная женщина лет тридцати с лишним, с легкой походкой горожанки. За ней прибежали мальчик и девочка. Они были в том возрасте, когда дети отличаются особой любознательностью и всячески стараются узнать, что творится в мире взрослых.
— Ах, папаша! — воскликнула сноха, остановившись перед тушей поросенка. — Я услышала, как он завизжал и разбудила Николая. Но мы не думали, что ты все-таки зарежешь его…
— Пришлось, дочка, — ответил свекор, как бы не слыша упрека в голосе снохи. — Не сделал бы я этого, сдох бы он с голоду.
— Господин Хрю-хрю! — закричали дети. — Царство тебе небесное!
Они весело смеялись и с каким-то детским ожесточением дергали заколотого поросенка за щетину, за уши, за хвост и так шумели, что отцу пришлось прикрикнуть на них.
Старик засучил повыше рукава, взял нож и принялся свежевать поросенка. Он сказал сыну, чтоб тот не пачкался, что он сам справится, но сын не послушался его. Он закурил сигарету, подал жене пиджак и, отослав ее вместе с детьми домой, присел на корточки, чтобы помочь отцу.
— Тонковата шкура, — заметил отец, — однако на сумки пойдет. — Я надумал послать ее в Ловеч — пусть выделают ее и пошьют школьные сумки для малышей.
Николай улыбнулся и заявил, что это его просто удивляет. У ребят есть портфели, и отцу нечего создавать себе лишние хлопоты.
— Хотел, чтоб вспоминали про деда, — с легкой обидой в голосе сказал отец.
Скрипнула калитка, и во двор вошел крестьянин среднего возраста, в синих бумажных брюках и сандалиях на босу ногу. Явно было, что и он, подобно многим нашим землякам, брился всего раз в неделю, потому что все его лицо заросло густой черной щетиной и издали казалось вымазанным сажей.
— Так я и знал! — крикнул он. — На дворе лето, а вы рождество устроили!
Небритый крестьянин вытащил из заднего кармана брюк нож с черным черенком, хлопнул им по ладони и сказал, зачем пришел. Проснулся чуть свет — не спится ему что-то в последнее время — и услыхал, как визжит поросенок. Сказал сам себе: «Ступай-ка, Хинко, пособи соседу. А завтра коли потребуется, и сосед придет тебе пособить!»
— Вот я и пришел, — добавил он.
— Зря ты это… Поросенок-то смотри какой, сам бы управился, — сказал отец Николая. —
