Осымские рассказы - Георгий Мишев
— А мы не отказывались, — заметил Контоша. — Кто бежит от такого дела.
— Так вот. Задержались мы раз в Горанцах — это вон там, за кряжем. Говорю я своим коллегам: время мол позднее, останемся здесь, заночуем. Но Гадавела уперся, а эти двое поддержали его… Гадавелу ты знаешь. Он должен был пойти с нами, но сегодня утром послали его в Ловеч, отвезти посылки школьникам.
И вот, выходим мы посреди ночи из села. Ночь светлая, месяц сияет — хоть доклад читай… Идем тропинкой, а нас покачивает. Под хмельком были. Вдруг что-то темное скатилось в овраг, за ним еще. Тут Ферад как подскочит: «Волки!»
Цыган у костра зашевелился.
— Не я первый крикнул…
— Цыц! — сказал Контоша. — Сиди и помалкивай!
— Как крикнул он «волки!», все мигом протрезвились. Как быть? Оружие никакого с собой нет, а я вдобавок волоку огромный барабан. Хорошо, что я сразу сообразил, что делать. Вспомнил, что неподалеку, на винограднике деда Ачо, есть сторожка, и бросился туда. Барабан гудит у меня за спиной, а те трое следом бегут и скулят, как щенки: «Не бросай нас, Вылчо, не бросай!..»
— Это ты сам выдумал, — сказал Контоша. — Ну да ладно, давай дальше.
— Подбегаем мы к сторожке, а волки в полста шагах от нас. Глядим, двери нет, кто-то снял ее.
— Доставай спички! — скомандовал я. — Волки боятся огня!
Стали мы чиркать спичками, искать бумажки, а Гадавела даже целый номер «Земледелско знаме» вынул. Пять минут горел. Да что такое пять минут! Спички кончились, бумага сгорела, а звери у порога.
Тут Гадавела как заорет:
— Братцы! Настал наш последний час, так дайте я сыграю боевую тревогу! Авось услышит кто.
Взял он трубу и на все поле:
— Та-та-та… та-та-та…
Волки дрогнули, подались назад.
— Слушайте, давайте сыграем! — сказал Ферад. — Змея не жалит, когда музыка играет, так, может, и на этих гадов содействует…
— Что ж, сыграем, — согласился Контоша. — Мы людям играем, а тут чего уж…
Я перекинул через плечо лямку, взял колотушку барабана, Гадавела и Контоша облизнулись, приготовились, только Ферад замешкался — кларнет никак собрать не может.
— Давай, скорее! Без тебя начнем! — торопим мы его.
— С чего начинать? — спрашивает Гадавела.
— Да все равно. Лишь бы играть.
И что, думаешь, заиграли эти бездельники? — «Ешьте и пейте, сваты…»
Представляешь себе, что это была за картинка? На пороге щелкают зубами «сваты», эта троица раздувает щеки и озирается по сторонам, а я бью в барабан…
После сватовской заиграли «Елена девица», а там как пошло — «На сопках Маньчжурии», «У меня есть две соседки», вальсы, румбы, танго и даже тот самый рок-н-ролл.
Утром с первых саней проезжавших по дороге услышали, что где-то неподалеку играет музыка и кто-то поет охрипшим голосом:
Каждый вечер слезы проливаю, —
Не вернуть ушедшую любовь.
Вылчан увлекся и запел. Контоша и Ферад подхватили песню…
Костер разгорелся, заплясали взметнувшиеся языки пламени, и в землянке стало очень-очень тепло.
Со скоростью катка
Старый каток или «ланкаширский утюг», как называли его шутники, был еще довольно бодр и уверенно катился по дороге, с достоинством позвякивая цепями цилиндра.
Позади катка скрипел, покачиваясь, серый фургон и, наверное, сетовал на свою фургонную судьбу — вечно тащится следом за теми, кто обладает мотором.
Каток с фургоном на прицепе двигались быстро, даже очень быстро для своих возможностей, потому что везли они молодую женщину, которая очень торопилась. Они старались угодить ей, потому что она была не просто женщиной, а женой их хозяина — машиниста. Но и она, как и все женщины, была почему-то недовольна.
— Эй, Мечо, я выйду. Пешком скорее доберусь, — крикнула она, высунув голову из окошка фургона.
— Погоди, Фанче, — попросил ее машинист, и в его голосе послышались печальные нотки. — Потерпи немного. Приедем…
— Нет, я и вправду выйду, — стояла на своем жена. — Уж больно медленно ползет твой легковой автомобиль. Только хвастаешься им.
— Не обижай мой транспорт! Не то выключу двигатель да возьмусь за тебя…
— Ну давай, возьмись! Мало того, что крадет, так еще и врет…
Они переглянулись и засмеялись. Это была их шутка, заимствованная из анекдота о той женщине, которая застала вора на черешне. Над этим анекдотом они смеялись в ту ночь, когда Фанче впервые пришла в фургон, и с той поры они с него и начинали свои супружеские игры.
Обычно жена начинала первой. Она подходила к катку и швыряла мелкие камешки в широкую спину машиниста.
— Не балуй, слышишь! — притворно сердился он. — Оставь меня в покое, не то покажу тебе, где раки зимуют!..
— Ну покажи! Покажи! — кричала она и заливалась звонким смехом. — Мало того, что крадет, так еще и врет…
Он осматривался по сторонам — нет ли на дороге людей, останавливал машину и спрыгивал с сиденья.
— Мечо, ты с ума сошел! — прикидываясь испуганной, кричала она и бросалась наутек, но никогда не сворачивала к широким лугам, а всегда бежала прямо в дощатую комнатку фургона.
Ожидая их возвращения, каток спокойно стоял на дороге, попыхивая своей «трубкой», точно старик, который все видит, все понимает, но относится снисходительно к шалостям юности.
Так продолжалось все три недели, в течение которых «утюг» сновал взад и вперед по черному полотну шоссе, разглаживая его морщины. За это время шоссе было закончено. Разумеется, не надо думать, что оно было построено только за три недели — даже сам начальник строительно-дорожного управления счел бы такое предположение абсурдным. Строительство этого шоссе было начато два года назад, и велось оно с большими перебоями. Лишь в это лето оно было доведено до конца и на душе у водителей просветлело. За это время машинист катка Димитр, которого называли уменьшительным именем Мечо, перезнакомился с девушками трех сел, расположенных в поречье Осыма, и три недели тому назад, однажды вечером, сам не зная, как это случилось, привел Фанче в свой дощатый фургон. (Ничего не поделаешь, товарищ начальник. Все мы были молоды…)
Когда работа окончилась, катку пришлось покинуть луга и перекочевать на новый объект. Он лично равнодушно отнесся к этому, прицепил фургон и, прогудев на прощанье придорожным тополям, отправился обратно. Ему было легко сняться с места, потому что он был сделан из металла, не умел огорчаться и за свою долгую-предолгую жизнь изъездил
