Осымские рассказы - Георгий Мишев
Тщетно кружил филин по лесу. Он не поймал ни одного зверька и вернулся в дупло усталым, исполненным отчаяния. Там его встретили оранжевые глаза старой филинихи.
Некогда, много лет назад, он увидел эти глаза в ракитах у Осыма. Тогда они были огненными и молодыми и будто обожгли его в темноте. И он последовал за ними.
— Ух-ух! Ух-ух! — разрывал тишину его сильный голос, и сердце филинихи вздрагивало.
Это были лучшие годы их жизни. Они делали теплые гнезда и выращивали в них пушистых птенцов с мягкими клювами с желтым ободком. Чтобы прокормить их, филин со своей подругой целыми ночами охотился в лесу.
Время шло, птенцы вырастали, покидали своих родителей, и лишь очень редко случалось, чтобы они снова пролетали мимо родного гнезда.
Пока были силы, филин и филиниха не нуждались в помощи детей. Но со временем крылья их ослабли, глаза утратили прежний блеск, и обе птицы все реже и реже стали покидать свое дупло. Старая филиниха обычно сидела в дупле и прислушивалась — будто ждала, что вот-вот прилетят ее дети. Но филин знал, что они уже никогда не вернутся…
На рассвете поднялся ветер. Ледяными иголками он насквозь пронизывал филина и филиниху. Через щель в дупло врывались снежинки и засыпали птиц. Те трепыхали крыльями, стряхивали с себя снег. От голода старая филиниха больше не держалась на ногах. В глубине ее глаз появился страх. Много лет она с радостью встречала первый снег, потому что знала, что за ним наступят беспечные дни и над лесом прозвучит призывный клич «Ух-ух».
Но этот первый снег наполнил ее душу тревогой. Она словно предчувствовала, что для нее он будет последним.
Видя, что его подруга совсем сникла, филин решил во что бы то ни стало раздобыть пищу. Было еще светло, свет слепил глаза, но он все же вылетел из дупла. Долго кружил он в лесу, пока не услышал в корнях одного дерева еле уловимое попискивание. Он бросился туда, разрыл когтями снег и бурую листву. Под ней была мышиная нора. Мыши разбежались, но ему все же удалось схватить одну из них.
Большие, как у орла, крылья понесли его назад к дуплу.
На этот раз филиниха не встретила его своим криком. Возможно, она уснула.
Он влез в дупло и прислушался. Филиниха, казалось, не дышала. Только ее большие оранжевые глаза смотрели наружу, на снег.
Филин положил перед ней добычу, но его подруга даже и не шевельнулась.
Тогда, чтобы разбудить ее, он решил пошутить. Набрал в грудь воздух и крикнул как в молодости:
— Ух-ух! Ух-ух!..
Голос его глухо прозвучал в снежной тишине.
Филиниха продолжала лежать, сжавшись клубочком. Ее тощее тело с ощетинившимися влажными перьями уже совсем окоченело.
Ночной мрак снова окутал лес. В темном небе запорхали снежинки…
Люди деревенские
Поленья догорали. В вечерних сумерках раскаленные угли напоминали собой оранжевые пучки первоцвета. Бледное сияние озаряло закопченные кирпичи очагов, на которых стояли два перегонных куба.
— Подложить дров? — спросила Кина и повернулась к мужчине, лежащему на топчане у стены. — Тапе, тебя спрашиваю. Подбросить еще дровишек?
Мужчина поднялся и сел, свесив ноги с топчана. Он был круглолицый, с маленькими глазками и полными, давно не бритыми щеками. Жесткая щетина, седая к ушам, и смуглый, как у цыгана, цвет лица старили его, и он выглядел старше своих пятидесяти лет.
— Пожалуй, хватит, Кина, — ответил он, прислушавшись к бульканью в перегонных кубах. — Сильный огонь здесь ни к чему.
Он потер глаза, провел ладонью по колючему подбородку и лишь тогда заметил, что на дворе уже стемнело.
— Укоротился день, — промолвил он, обращаясь скорее к самому себе. — Прилег малость вздремнуть, а день-то ушел.
Кина подошла к толстому дубовому столбу, поддерживающему кровлю, и повернула выключатель. Загорелась пыльная колбочка электрической лампочки, свисающей с потолка на перекрученном шнуре.
Свет озарил стройную фигуру женщины, ее медно-русые волосы в мелких кудряшках и гладкое лицо. Когда она снова присела на корточки у очага, под выцветшим ситцевым платьем выпукло проступили очертания ее сильных бедер.
Мужчина встал с топчана, взял маленький черпачок, сделанный из бутылочной тыквы и по форме напоминающий курительную трубку, и подставил его под кран одного из кубов. Затем, откинув голову назад и прикрыв глаза, он принялся пить маленькими глотками.
— Хороша ракия[2], — сказал он, допив и последнюю каплю. — Прямо-таки огонь!
Он хотел добавить: «Вроде тебя, Кина», но не решился. Его жизнь уже шла к закату, а Кине не было и тридцати пяти.
— Дай бог, чтоб была хороша. Не то муж заест меня, — сказала Кина.
— Коли он такой привередливый, пусть сам придет гнать ракию, поглядим, что у него получится. Это ему не то, что на мельнице — запустишь вальки и глядишь, как мука в ларь сыплется. Невелика хитрость.
— Ну это ты загнул, — возразила Кина. — И там есть свое умение. Не так-то это просто.
— Ты меня не учи, — сказал мужчина. — В мельницах я разбираюсь, каждый винтик знаю…
Тане говорил правду. В селе не было другого человека, который бы обладал таким множеством профессий. Он, как говорится, был мастером на все руки. Делал железные печки и водоподъемные колеса для поливки, обслуживал летом комбайны и молотилки, и как-то само собой пристало к нему прозвище — Механик. Самоучка, он с малых лет увлекался разными машинами. Делом его рук был также один из аппаратов в винокурне. Однажды, зайдя на ферму, он увидел, что скотники замешивают болтушку в грязном медном котле. Он подошел, осмотрел его и тут же принялся бранить скотников, мол, портят вполне исправный котел, который в свое время был конфискован у корчмаря Петра-Грека. На следующий же день он приехал на тележке, запряженной осликом, и увез котел. Затем он сделал ему крышку и змеевик и установил его под навесом. В знак благодарности его назначили ответственным за винокурню.
— И другой пошел, — сказала Кина. — Может, попробуешь, а?
Механик присел на корточки перед краном. К металлической трубочке была прикреплена разрезанная вдоль соломинка, и прозрачная жидкость медленно стекала по ней в зеленое ведро.
— Огонь! И эта хороша! — заметил он. — Ты впервые гонишь ракию?
Женщина утвердительно кивнула головой. Она сказала, что обычно этим делом занимается Марин, ее муж, но сегодня он дежурный на мельнице.
— Смотри сюда, — стал поучать ее Механик. — То, что сейчас идет, — это первач. Как наберется на три-четыре пальца, в сторонку его. Бутыли принесла?
— Принесла.
— Стало
