Осымские рассказы - Георгий Мишев
Она сбегала в село проститься со своими родными и вернулась заплаканная, с двумя мешками, набитыми фасолью и луком.
— Вот, молодец! — похвалил ее Мечо. — Из тебя выйдет отличная хозяйка! Знаешь, в городе не найти лука и фасоли.
Наутро полсела пришло провожать их. Родители Фанче малость негодовали на этого паренька в замасленной спецовке, который, как в сказке, похитил их дочь, но посадил ее не на белого коня, а на каток. Молодые парни палили из пугачей, размахивали оплетенными бутылями и наперебой приглашали Мечо выпить «назло всем недругам и автоинспекторам!»
Мечо дал гудок, и толпа расступилась перед катком. Фургон покачнулся, Фанче громко заплакала, а дети пустились наперегонки с этим чудовищем, которое гордо позвякивало своей цепью.
Спустя некоторое время дети отстали и повернули обратно к толпе крестьян, которая уже направлялась в село. Молодые парни шагали, помахивая полегчавшими бутылями.
Набрав скорость, машина пыхтела, фургон покорно катился следом, и каждая его доска, каждый лист его жестяной кровли скрипели и дребезжали, словно напоминая, что все они на своем месте и что все идет нормально.
Вечер застал их в дороге. Вокруг расстилалось обширное поле. Мечо выключил двигатель, набрал хвороста, разложил костер и поставил на огонь закопченную холостяцкую кастрюлю. Фанче, расстроенная, продолжала лежать на топчане в фургоне.
Когда похлебка сварилась, она пришла ужинать, но ела неохотно, без аппетита. Мечо стал рассказывать жене свои планы на будущее, надеясь поднять ее настроение.
— Накопим денег, — говорил он, — положим их в банк и будем ждать, когда нам выдадут ссуду. А как получим ссуду, подыщем где-нибудь в центре города хорошенькую квартирку и купим ее. Ты какую квартиру хочешь — однокомнатную или двухкомнатную?
— Лучше двухкомнатную, — сказала Фанче. — А то в однокомнатной — все равно, что в фургоне.
— Это правильно, — согласился Мечо. — Мне самому надоело жить в фургоне. Нам нужна двухкомнатная квартира, и чтобы все окна выходили на юг.
— Ого, чего захотел! А не жирно ли будет?
— Ладно, пусть только окна детской комнаты выходят на юг. Ведь детям-то нужно много солнца.
Он разошелся и заявил, что как только они приобретут квартиру, Фанче должна будет родить ему самое малое трех детей.
— Мамочки, трое детей! Ведь тогда нам жизни не будет! Теперь модно иметь одного ребенка.
— Модно, но один ребенок — это все равно что ничего, — возразил Мечо. — Три, четыре, пять… Лишь бы квартира была.
Огонь, закончив свое дело, уснул первым. Усталый машинист положил голову на теплые колени Фанче и умолк. Вокруг них дышала звездная ночь, насыщенная запахами ромашки, дикой мяты и асфальта.
Утром каток снова запыхтел, и над его трубой поплыли сивые колечки дыма. Фанче сидела рядом с Мечо — ей надоело ехать одной в фургоне.
— А меня пропишут в городе? — спросила она.
— Автоматически, — ответил Мечо, — как только я улажу дело с моей пропиской.
— А разве у тебя нет прописки? — с удивлением воскликнула Фанче. — Так зачем ты мне мелешь о всяких ссудах, квартирах и детских комнатах?
Голос ее дрожал, и машинист понял, что она спрыгнула бы с катка, если бы не было так высоко.
— Да ты не спеши, милая, — попытался успокоить ее Мечо. — Все устроится. Неужели ты думаешь, что я сам не спешу все уладить?
— Спешишь как твой каток!
— Вот уже три года, как подал я документы. Но в горсовете будто на катках ездят. Медленно продвигаются такие дела.
На лице Фанче продолжала лежать тень сомнения.
— Ты, кажется, отчаялась? — спросил ее машинист. — Хорошенькое дело! А ну-ка улыбнись! Мне самому бывает тошно до слез, когда вижу, сколько еще людей на катках ездят, однако говорю себе — главное то, что мы движемся…
Впереди длинной лентой, выметенной ветрами, тянулось шоссе.
Когда в синей дали появились трубы города, каток словно обрадовался и ускорил свой ход. Громче загромыхал фургон, его начало бросать из стороны в сторону. Казалось, что он стремится сорваться с привязи и помчаться вперед.
— Полегче, дурной! — кричала Фанче, ухватившись за плечи машиниста. Ей было приятно держаться за эти теплые, крепкие плечи, ехать лицом к ветру и чувствовать, как ветер играет ее волосами, как ласкает ее шею и как старается расстегнуть ее поплиновую блузку…
Последний снег
Полили осенние дожди, и в дупле стало сыро и холодно. У старой филинихи больше не было сил, чтобы выбраться наружу и полетать по лесу в поисках пищи, и она по целым дням дрожала в нем. Теперь филин один отправлялся на охоту. Как только темнело, он улетал в лес, и для филинихи наступали долгие часы ожидания. Слух ее ослаб, но все же, когда филин возвращался, она улавливала шум его крыльев и встречала его своим старческим призывным криком.
Филин прилетал в дупло и делился с ней своей добычей. Обычно он уступал ей лучший кусок и, уставившись на нее своими неморгающими глазами, подолгу смотрел, как она с трудом глотает пищу.
Потом, съежившись комочком, они прижимались друг к другу и слушали, как шумит дождь.
Так шли дни за днями. Филин летал на охоту, а в изъеденном червоточиной дупле ждала его старая филиниха. Сквозь щель пробивался дождь, и капли воды стекали по ее ржавым перьям. Время от времени она расправляла крылья, словно готовясь к полету, встряхивала ими и, понурив голову, снова зябко ежилась. Черные перышки, торчавшие у нее над глазами как брови, теперь постоянно находились в беспорядке. Все чаще старый филин с тревогой слышал, как что-то поскрипывает у нее в груди, точно сломанная ветка на ветру.
Однажды филин вернулся с охоты, но добычи не принес. Мыши и птички где-то попрятались, и в лесу остались только черные, как смоль, вороны и болтливые воробьи. Но их филин не мог ловить, потому что его крылья утратили былую силу.
В эту ночь они опять — в какой ли раз! — уснули голодными, а наутро, когда выглянули из дупла, весь лес был в белом наряде. Под их деревом навеяло большой сугроб рыхлого снега, и его белизна резала им глаза.
Весь день они просидели в темном углу дупла, а к вечеру, когда стемнело, филин снова отправился на охоту. Он медленно летел между деревьями, не задевая ни одной веточки. В синеватом мраке его тень плыла как привидение.
Несколько раз он садился на деревья и топорщил перышки на голове, которые торчали точно ушки. Он долго прислушивался, но тихий шелест падающих снежинок заглушал все звуки. Лес был безмолвным и угрюмым, покрытые
