Одичавшие годы - Геза Мольнар
Почему всем было ясно раньше, чем это кончится? Вот и Франци вчера говорил ей об этом. И только она одна не хотела ничего ни видеть, ни слышать. Она да ее мать. Что же делать? Что же делать? Неужели позволить людям смеяться над ней? Или жалеть? Нет, нет!
Начиная с этой минуты ей стало ясно, что делать. Она быстрым шагом направилась в аптеку и на все имеющиеся у нее деньги купила снотворного. Потом зашла во вторую, в третью аптеку. Зашла в корчму на площади Сены и попросила стакан содовой. В такой ранний час в корчме, кроме нее, никого не было. Как принять снотворное, чтобы не заметил корчмарь? Сесть за столик и отвернуться? Могут заметить. Зайти в туалет? Нет, это противно.
Тут корчмаря вызвали на кухню, и она осталась одна. Быстрыми движениями она разорвала обертку, ссыпала таблетки в руку и начала жадно глотать их, запивая содовой.
Вышла на улицу. Почувствовала удовлетворение, которое обычно испытывает беглец, когда ему удается провести своих преследователей. Огляделась. Мимо проехал трамвай. Промчалась конная повозка. Из ноздрей лошадей валил пар. На крышах лежал грязный от копоти и сажи иней, из печных труб валил густой черный дым, и ветер отрывал его от труб.
Кругом унылые, серые дома.
А в Тироле сейчас сверкает снег. В замке Марио весело потрескивает огонь в камине.
Скорее бы уйти из этой жизни, уйти совсем! Навстречу ей дул холодный, пронизывающий ветер. Ирен почувствовала сильное сердцебиение и слабость. Наверное, это смерть вошла в ее кровь.
Потом она видела обрывки серого неба, какого-то старика в шляпе с седой бородой и голубыми глазами. Старик изучающе смотрел на нее, о чем-то спрашивал, но она ничего не могла разобрать: мешал шум в голове.
Потом она опустилась на асфальт, а он все время выскальзывал из-под нее, крутился, горбился, и в этот дикий водоворот заглянули на миг голубые глаза старца.
2
Попрощавшись вечером с отцом, Франци направился обратно в казарму. Старый Бордаш проводил его до ворот.
— Береги себя, сынок, — советовал отец. — Не садись на сырую землю. Вспотеешь — не расстегивайся. Если выходишь из воды в мокрой одежде — все время двигайся, пока не обсохнешь. Саперы часто простужаются.
— Хорошо, отец, буду беречься.
— Лучше бы служить тебе в пехоте или в артиллерии.
Франци протянул отцу руку.
— Теперь уже ничего не изменишь, — заметил Франци и слегка усмехнулся. — Ну, до встречи. Навещу опять, как только отпустят.
Сын подумал о том, что отец теперь все мысли и заботы сосредоточил на нем. А ведь самому ему надо беречься еще больше: возраст немолодой, здоровье в тюрьме потерял. Целый день работает на складе, а там такой ветер с Дуная гуляет.
Франци вышел из дому как раз вовремя, чтобы не опоздать к отбою. Улица Эстергом была темна: все окна в домах плотно закрыты светомаскировочными шторами. На углу улицы он чуть было не столкнулся с женщиной — та быстро уступила ему дорогу. Может быть, это кто-нибудь с их улицы, он не узнал, но только не Ирен. У нее походка другая.
Женщина прошла несколько шагов, остановилась и спросила:
— Франци! Это ты?
Похоже, голос был Магды.
— Я. А ты Магдуш?
Девушка подошла к нему.
— Ты знаешь, что Ирен отравилась?.. Я только что от нее из больницы.
— Что ты говоришь? Ирен?.. Еще вчера… вечером…
— Это случилось сегодня утром.
— Как она себя чувствует?
— Она без сознания. Положение очень тяжелое. Неизвестно, выживет ли.
— Это ужасно! — Франци был потрясен. — Почему она это сделала?
— Она любила маркиза, ты, видимо, слышал о нем… Мать Ирен сразу же побежала к нему, как только узнала, что она в больнице. Но оказалось, что маркиз уехал за границу. Может быть, из-за этого…
— Ага, бросил, значит. Я знал, что так будет.
— Моя мать тоже всегда говорила тетушке Кечкеш, что добром это не кончится. А знаешь, какой у нее вид? Лицо синее. Почти не дышит. Словно труп лежит… А как она любила жизнь!
Они замолчали. Потом Франци сказал:
— Прости, но мне к отбою нужно успеть в казарму. Был я сегодня у наших ребят, жаль только, мало кто пришел.
— Да, сегодня и я не смогла…
— Я слышал, что Мари Юхас вместе с Тиби Грюном уехали в Северную Венгрию.
— Да, уже давно… Сходил бы ты, Франци, к Иренке, а?
— Если смогу…
— Постарайся!
— Я постараюсь. Попрощавшись, они разошлись.
Франци все время думал о случившемся. Если бы не было этой вчерашней встречи, Ирен наверняка легче бы восприняла отъезд маркиза. Значит, он, Франци, виноват… Но чем же он виноват? Это была совершенно случайная встреча.
Бедная Ирен!.. Нужно сходить к ней в больницу. Нужно обязательно получить увольнение. Только бы она не умерла! Что греха таить! Все-таки у него всегда было желание как-то досадить ей, отомстить за измену. Однажды ему захотелось отколотить шофера, когда тот привез Ирен и, словно нарочно, направил свет фар прямо ему в окно. Он с большим трудом сдержал себя.
Когда же, интересно, кончается любовь?
Вот и вчера его все время бесило, когда он вспоминал о фельдфебеле, о маркизе. А Ирен думала, что любовь можно продолжать… Продолжать с того момента, где они остановились два года назад.
И вот она умирает. И ее больше никогда не будет. А когда-то он хотел жениться на ней, чтобы все время быть вместе. Все время. Принадлежать только друг другу. Ирен тогда играла с ним, а сама любила фельдфебеля. Потом маркиза. Что же ей было нужно от него?..
И все-таки он виноват. Конечно, виноват. Может быть, эта их вчерашняя встреча все и решила, явилась той последней каплей, которая переполнила чашу ее терпения.
Как только Франци появился в казарме, взводный командир вызвал его к себе:
— Вас искал господин лейтенант Галамбош. Он чем-то очень обеспокоен.
— Я так и знал, что с вами бед не оберешься! — со злостью начал лейтенант, беря со стола какую-то бумагу. — Вот повестка. Вас вызывают в городской суд на улицу Марко. Туда вас будет сопровождать командир взвода Бароти. Понятно? Черт бы побрал этих коммунистов!
— Господин лейтенант, покорнейше докладываю, все понятно.
— Молчать! Кругом, шагом марш! — взвился лейтенант.
«Ну вот, — подумал Франци, — теперь вряд ли удастся навестить Ирен. А если она умрет?..»
С полным сознанием своей ответственности Бароти каждый день сопровождал Франци в суд. При этом вел он себя строго официально, не допуская ни грубости, ни ругани.
— Предупреждаю вас,
