Одичавшие годы - Геза Мольнар
— Да, но только хлеб.
— Считайте, что на этот раз вам крупно повезло. В следующий раз так просто не отделаетесь.
Монори позвонил секретарше, продиктовал ей текст протокола, который в качестве свидетеля подписал Шалк.
— Учитывая вашу долголетнюю работу на мясокомбинате и отсутствие каких бы то ни было взысканий, я вас не выгоняю, — сказал Монори.
Мартин с облегчением вздохнул, чувствуя, что сейчас ему следовало бы поблагодарить начальника за его доброту. Но тут Монори добавил:
— За ваш проступок я оштрафую вас на пятьдесят пенге, которые вы выплатите в течение шести недель.
Вот это удар! Мартин получал в неделю всего тридцать пять пенге… А если удержать из них восемь пенге…
Мартин молчал, прекрасно понимая, что он весь во власти Монори.
Когда он возвращался в цех, Шалк сказал ему:
— Сколько раз я предупреждал тебя, Мартин, что язык тебя до добра не доведет. Вот теперь и расплачивайся!
— Я ему сказал правду, и он мне этого не простил.
— Сколько бы лягушка не дулась, она все равно никогда не станет волом. На работе должен быть порядок, — внушал Шалк.
Скоро прогудел гудок, известивший, что рабочий день кончился. Мартин пошел в раздевалку. Встав под душ, он долго мылся, дожидаясь, пока разойдутся рабочие, чтобы избежать всяких расспросов. Теперь он почему-то начал стесняться своего проступка, который казался ему проказой школьника.
Мишка Хорват поджидал Мартина, и тот в нескольких словах рассказал ему о Монори и о штрафе. Около проходной они догнали Шалка, который шел с важным видом. На голове у него, как всегда, красовалась фуражка с козырьком.
Неподалеку от проходной стоял открытый «мерседес», на заднем сиденье его важно восседал господин директор Кенешеи. Все сняли головные уборы, а Шалк вежливо кивнул и коснулся пальцами своей фуражки.
— Мне кажется, господин Шалк, — услышали все голос директора, — что вы тоже могли бы снять свою фуражку.
— М-м-м, — раздалось что-то нечленораздельное. Никто никогда не видел Шалка таким растерянным.
— Снимите, пожалуйста, фуражку, я вас прошу, — повторил директор.
Шалк приподнял фуражку, — несколько яиц выкатились из-под нее и с треском разбились.
Зрелище было великолепное. Рабочие не могли удержаться от громкого смеха.
Директор с нескрываемым презрением смотрел на мастера.
— Завтра же явитесь в контору. — Он махнул шоферу, и «мерседес» покатил.
После этого случая Шалка на мясокомбинате больше не видели.
В августе в семью Мартинов пришла беда.
Однажды, когда Янош, как обычно, тяжелой походкой, устав после трудового дня, возвращался с работы, у ворот дома его поджидал младший сын Пишти. Мартин удивился: давно уже никто его так не встречал. Когда Лаци был маленький, он, бывало, выбегал навстречу отцу и спрашивал:
— Папа, что ты мне принес?
В те времена он обычно что-нибудь приносил, теперь он уже ничего не приносит домой, разве что костей для собаки.
Сын подбежал к отцу и срывающимся от волнения голосом выпалил:
— Маму… увезли в больницу!
Янош остолбенел:
— Когда?
— После обеда… Плохо ей стало, побледнела, скорчилась. Я позвал тетушку Фаркаш. Когда мы с ней вбежали в дом, мама уже лежала на полу. Уложили ее на кровать. Я сбегал за врачом, он вызвал скорую помощь. Тетушка Фаркаш поехала с мамой на машине, еще не вернулась.
— В какую больницу ее увезли?
— В больницу Иштвана. Доктор сделал маме укол. Сказал, что-то с почками.
— Когда это случилось?
— Полчаса или час назад.
— Ладно, я еду к ней…
— Вот, возьми деньги, в шкафу лежали. Теперь понадобятся.
— Это за квартиру… Ну да теперь все равно.
Пишти вернулся домой, а Мартин заспешил к трамвайной остановке. Скоро он уже стоял у кровати жены в больнице. Боль исказила ее лицо, лоб был в испарине. Мартин со слезами на глазах глядел на жену, гладил ее волосы и тихонечко уговаривал:
— Не бойся… Ничего страшного… Это не опасно. И я тут с тобой.
Он разыскал дежурного врача.
— У нас, кроме нее, никого нет! Спасите ее, господин доктор!.. — умолял он и неловким движением положил перед врачом сто пенге.
— Заберите деньги, господин Мартин! Здесь они не нужны. Сделаем все, что нужно.
Но Мартин успокоился только тогда, когда врач взял бумажку и запер ее в ящик письменного стола. Вместе с Мартином он направился в палату, где лежала больная. Сделал ей укол морфия, боли сразу утихли.
— Завтра после анализов мы будем точно знать, в чем дело, — заметил доктор, отдавая сестре пустой шприц. — Полагаю, что у нее не в порядке с желчью, но такие боли могут быть и по другим причинам.
Поздно вечером к больной на несколько минут пустили Лаци.
Болезнь оказалась затяжной. Главный хирург как радикальное средство предложил операцию. Тетушка Мартин никак не могла решиться на нее. По ночам она плохо спала, подолгу лежала с открытыми глазами, разглядывая бледную синюю лампочку на стене, слушала тяжелое дыхание больных и сама беспокойно вздыхала. Рядом с кроватью тетушки Мартин стояла кровать, на которой лежала маленькая высохшая старушка лет семидесяти. Она страдала от сильных болей в желудке, ничего не ела и жила на одних лекарствах, от которых так ослабла, что с трудом могла позвать сестру, чтобы та перевернула ее на другой бок. У старушки этой не было ни родных, ни знакомых.
В воскресенье у постели тетушки Мартин собралась вся семья. Принесли ей варенья, и жареного цыпленка, и всяких других вкусных вещей, о которых дома никто и мечтать не мог. Но она почти ничего не ела и все отсылала обратно.
Доктор Барта, лечащий врач, частенько подсаживался на край ее постели, успокаивал, подбадривал ее, советовал согласиться на операцию. И в конце концов добился своего.
Однажды утром тетушку Мартин посадили в кресло и повезли в операционную. В то же утро умерла старушка, мучившаяся от рака желудка.
Тетушка Мартин помнила, как ее усыпляли, как заставили считать, после чего она погрузилась в какую-то пустоту. Издалека доносился голос доктора Барты:
— Ну, ну, тетушка Мартин… Спокойно… Все будет хорошо…
Потом голос доктора стал похож на голос Лаци, а сам доктор как-то незаметно превратился в сына. После этого она глубоко вздохнула и снова услышала голос доктора:
— Проснитесь, тетушка Мартин, пора проснуться… Сейчас к вам придет муж… Проснитесь…
С трудом раздвигалась пелена перед ней. Глаза стали различать дневной свет. Кто-то потрепал ее по щекам, она открыла глаза и увидела склонившееся над ней строгое лицо доктора.
Тетушка Мартин почувствовала, что самое страшное и трудное уже позади, что она будет жить, и ей захотелось
