Одичавшие годы - Геза Мольнар
В отсутствие матери оба сына Мартина крепко подружились с отцом. Пишти присматривал за домом, ходил за покупками в лавку или на базар и даже готовил обед, ему помогал на кухне отец. Белье тоже стирал отец. Как-то Лаци вызвался сделать это, но отец возразил:
— У меня лучше выйдет. Я и в детстве сам стирал, когда в людях жил, и в армии приходилось.
Мир, согласие и порядок царили в доме.
Однако стоило матери вернуться из больницы домой, как всему этому пришел конец. Отец опять ругал Пишти за то, что тот разбросал инструмент, ворчал на Лаци за то, что тот вечно пропадает неизвестно где и мало сидит над учебниками. «Почему равновесию в семье пришел конец, как только мать вернулась из больницы?» — ломал голову Лаци.
Последнее время он готовился к повторному экзамену по латыни, готовился, как к поединку с серьезным и опасным противником.
Второго сентября после обеда Лаци пошел в гимназию. Экзамен сдал блестяще. Преподаватель латыни заявил гимназистам:
— Господа, все вы должны знать латынь так, как знает ее Ласло Мартин… — В табеле Лаци он записал: «После успешной сдачи повторных экзаменов по латыни переводится в пятый класс гимназии…»
Итак, путь к аттестату зрелости открыт. Но пятый класс! Еще четыре года учебы, и каждый год экзамены. Сколько предметов! Сколько раз можно провалиться!
В середине сентября отец принес печальную весть: умер друг Мишка Хорват, ведь он и затащил их жить в Маргитварош.
— Мы уже оделись, я стою курю. Люди уже большинство разошлись. Остались Ситаш, Кенереш да Сенкар… Мишка стоял у окна и чистил ногти: мяснику всегда нужно следить, чтобы у него ногти были в порядке. А мы курили, шутили. Вдруг слышим, что-то упало. Смотрим — Мишка, подбежали к нему. «Мишка, что с тобой?» — спрашиваю я. А он уже мертв, изо рта — тоненькая струйка крови. Сразу же вызвали врача, скорую помощь, но все напрасно. Смерть от разрыва сердца.
— Бедняжка жена! И сын остался у нее на руках! — причитала тетушка Мартин. — Жизнь человеческая — все равно что листок на дереве… Сегодня растет, а завтра — подул сильный ветер и сорвал его…
— Выплатили пособие на похороны, — сказал Мартин. — Рабочие кое-что собрали, на первое время хватит, а там бедняжке придется идти работать.
— Дело разве только в деньгах! — Тетушка Мартин снова заплакала.
В субботу рабочий день кончался в два часа. Когда часовая стрелка приближалась к часу, настроение у всех в мастерской повышалось.
В помещении день и ночь горел электрический свет, оглушительно гремели вязальные машины, выпуская в воздух тончайшие волокна шерстяной пыли. К концу смены в носу и ушах вязальщиц оседал тонкий слой этой пыли. К шуму, стоявшему в мастерской от грохота машин, так привыкли, что не замечали его. Однако малейшее отклонение от привычного ритма работающей машины уже ощущалось. Обычно это означало неверный ход челнока или обрыв нити.
Тиби Грюн ненавидел эту мастерскую. Она принадлежала Махмету Ачу, который раз в год наведывался сюда из Турции. Тиби считал ее образцом эксплуатации рабочих и не раз говорил об этом Мари Юхас. Мари работала на крупном предприятии, в цехах у них горели неоновые лампы, и кругом была чуть ли не стерильная чистота.
— Бросил бы ты эту работу, что тебя там держит? — уговаривала она Тиби. — Чего доброго, заработаешь туберкулез…
Предприятие, на котором работала Мари, было немецкое, и Тиби знал, что с улицы туда человека не возьмут, а если и возьмут, то в два счета засадят в жандармерию, стоит только ему раскрыть рот. Здесь же его хорошо знают, как-никак пять лет проработал учеником, ценят его как работника. Здесь он иногда мог позволить себе говорить то, что думает.
«Как медленно тянется время, — думал Тиби, выглядывая через разбитое окно на улицу. — А солнце-то какое на дворе! Забегу домой, отдам получку матери — и на Дунай. Искупаться! Жаль, что Мари не любит ходить на пляж. А ведь у нее красивая фигура».
На улице по выложенному плитняком шоссе в сторону Пешта неслись автомобили. Промчалась электричка, оставляя за собой долгий пронзительный свист.
Вот проехали военные грузовики с солдатами в форме саперов. А вот везут железные части для понтонного моста, громоздкие, больше самих машин. Подъехав к улице Петефи, машины по сигналу, поданному красным жезлом из окна головной машины, затормозили и остановились. Из головной машины вышел солдат, проверил надежность крепления груза и снова залез в кабину. Выбросив в воздух клубы сизого дыма из выхлопных труб, машины свернули на улицу Петефи.
Тиби смотрел им вслед.
Какие здоровые и довольные парни — эти солдаты! Не то что он: на носу очки с толстыми стеклами, большой нос, худые, как плети, руки. И почему все-таки Мари предпочла его?
Как-то весной они встретились в доме профсоюзов, разговорились о Бабиче[14]. А потом Мари попросила Тиби проводить ее до дома, по дороге они продолжали спорить. С тех пор они всегда вместе. О любви они избегают говорить. Все товарищи считают, что у них любовь. А сам Тиби не уверен. Больше всего он боится показаться смешным.
Что может быть страшнее насмешки? Вот почему он не отваживается рассказать Мари о своих чувствах. Вдруг в ответ она холодно скажет, что об этом не может быть и речи…
Однако как бы то ни было, а объясниться все же нужно. Нужно решиться.
Раздался гудок. Рабочий день кончился. Тиби остановил машину. Через десять минут он был уже на улице. Мари ожидала его на углу. На ней был новый белый костюм.
— Какая ты красивая! Тебе очень идет белое…
— Я рада, что ты это заметил, — Мари улыбнулась.
— Пошли, я тебе куплю мороженое величиной с гору Геллерт. В кармане у меня получка, целый карман денег. Пошли в татарскую кондитерскую, хорошо? — предложил Тиби.
И они пошли по улице Петефи, мимо многочисленных магазинов. В толпе хорошо одетых мужчин и нарядных дам Тиби почувствовал себя неуверенно.
— Я совсем зарос, — сказал он, трогая свой подбородок. — Может, сначала заскочить домой?.. Переодеться?.. Как ты думаешь?
— Для меня ты и так хорош, — проговорила Мари, беря его под руку.
Татарская кондитерская находилась на другом конце улицы, недалеко от собора. Жарко грело солнце, хотя стоял сентябрь. Асфальт под ногами был совсем мягким.
Тиби на мгновение закрыл глаза, чтобы лучше насладиться солнечным теплом.
— Как я люблю солнце, тепло. Ведь во мне течет южная кровь. Мои предки — испанские
