Одичавшие годы - Геза Мольнар
— Вот и хорошо. Мужчине иногда нужно отдохнуть от жены, повеселиться. Не хотите ли сыру? Или вот мясо, совсем без жира…
— И соленых огурчиков тоже дайте.
— Понимаю, — засмеялась Сарка. — На похмелье очень хорошо! У меня такая палинка есть! Налить рюмочку?
Ференц поколебался, но не нашел в себе сил отказаться от предложения женщины.
— Пройдемте в комнату, если вы не очень спешите.
Позади прилавка находилась дверь, завешанная шторой. Она вела в красиво обставленную комнату. Фарфоровые безделушки, картины на стенах, ковры, — все говорило о том, что владелица их была совсем другим человеком, чем казалась. Хозяйка сбросила с плеч шаль, которую она постоянно набрасывала на себя, выходя в помещение лавочки. Когда она полезла в шкаф за рюмками, Ференц невольно обратил внимание на ее полные белые руки.
— Я буду пить только при условии, что и вы выпьете со мной. — Голос у Ференца при этих словах почему-то задрожал.
— Ну разве совсем немножко, а то я быстро хмелею.
Они чокнулись. Ференц опрокинул в рот рюмку, палинка огнем обожгла его. Огляделся по сторонам.
— У вас тут настоящий волшебный замок. И вы живете в нем, как заколдованная королева.
— Да, только вот короля не хватает, — засмеялась женщина.
Ференц подсел к ней, поцеловал ей руки. Потянул ее к себе, но она высвободилась.
— Господин Кенереш, так нельзя. Даст бог, когда-нибудь, не сейчас…
— Вы мне очень нравитесь.
— Я рада слышать это.
— Я не хочу отсюда уходить, — простонал Ференц.
— Минуточку!..
Кто-то вошел в лавочку, и женщина, приложив палец к губам, вышла из комнаты. Ференц слышал ее спокойный голос, она разговаривала с покупателем, отпуская хлеб, соль, сыр, подсчитывая деньги. Потом Сарка снова вошла в комнату, села рядом с Ференцем.
— Ну, так что мы будем делать? — не без кокетства спросила она.
А он даже не знал, что и сказать. Еще четверть часа назад Ференц и не подозревал, что может оказаться вот в таком положении.
— Я зайду к вам как-нибудь, — проговорил он.
— Да, только нам нужно быть очень осторожными. Вы человек не свободный. Мы оба попадем в беду, если нас заметят вдвоем. Здесь нам не стоит встречаться. Надо подумать, где это лучше делать. Вы согласны? — И она со значением пожала ему руку.
В лавочке никого из покупателей не было, и Ференц вышел никем не замеченный.
После этого они стали регулярно встречаться в маленькой корчме на берегу Дуная, которая находилась неподалеку от склада, но была скрыта от посторонних взглядов в густой зелени деревьев. Корчму эту отыскала мадам Сарка. Молчаливый, тугой на ухо старичок корчмарь за несколько пенге предоставлял им надежный приют.
На время свиданий мадам Сарка оставляла лавочку на попечение своей родственницы, а Ференц доверял свой склад дядюшке Бордашу. И тот и другой говорили, что идут куда-нибудь по служебным делам. Часы, которые они проводили вместе на берегу реки, были для них самыми радостными.
Тому, что Ференц снова не спился, он был обязан Сарке. Эта женщина не цепенела от страха перед алкоголем, как Илонка. Она трезво объясняла Ференцу, что это своеобразная болезнь, унаследованная им скорее всего от отца, в конец спившегося, и нужно стараться не поддаваться этой болезни, как и всякой другой.
С Илонкой Ференц вскоре помирился. Жена посвятила его в свою тайну, и на другой день Ференц принес ей огромный букет красных роз. Теперь его не покидала радостная мысль о том, что у него будет ребенок, что род Оноди-Кенерешей не прекратится. Он чувствовал себя гордым. Доходы их потихоньку приумножались — и это радовало. Кроме всего прочего, Ференц испытывал особое чувство внутреннего удовлетворения от сознания, что у него теперь любовница, милая, ласковая, образованная женщина, настоящая королева.
Сарка любила своего краснощекого, красивого, здорового избранника, любила по-умному, спокойно, как хороший хозяин любит доброго коня.
8
После столкновения с Ференцем у Яноша Мартина остался горький осадок на душе. Он заявил жене: «Передай этому пьянице, чтобы ноги его не было в нашем доме. А появится — кнутом выгоню».
Иногда жена начинала с ним разговор о том, что пока это единственный случай с Ференцем, больше такое не повторялось, но Янош оставался непреклонным:
— Я уже сказал, что, если он появится у меня в дома, я выгоню его кнутом. Ты его мать, если хочешь, можешь сходить к нему, я тебе этого не запрещаю, но сюда, в мой дом, он больше не войдет.
— Отец, — успокаивала его жена. — Ведь он в тот раз пьяный был… до беспамятства… Он не хотел так…
— Я ему неродной! Ишь как заговорил! А я-то о нем заботился, воспитывал, специальность ему дал в руки. И вот — благодарность за это… Попомни мои слова, наплюет он на свою семью и сдохнет где-нибудь в канаве…
— Что ты говоришь! — сокрушалась тетушка Мартин. — Вспомни, как он тебя любил, когда был маленьким!
В последнее время Мартин часто бывал хмурым, даже злым. Тяжелая и однообразная работа на мясокомбинате выматывала его. Его возмущали придирки мастеров, их несправедливость. Он ругался с ними, но не переступал границы, боясь потерять работу. Часто у Мартина так схватывало сердце, что его бросало в пот, и он прямо у мясорубки садился на ящики. Его товарищ Мишка Хорват, работавший с ним в паре, подходил к нему и беспокойно спрашивал:
— Что с тобой? Сейчас принесу стакан воды…
— Нет, не нужно, мне уже лучше, — отказывался Мартин, боясь, как бы мастер не заметил, что он нездоров.
Работать приходилось все больше и больше, так как мясокомбинат открывал в городе все новые лавки, производство расширялось, а рабочих оставалось столько же. У огромной мясорубки, в которой мололи фарш для колбас, всегда было полно ящиков. Поносишь целый день такие ящики — а в каждом из них по пятьдесят килограммов, — к вечеру и спины не разогнешь. А сядешь за стол ужинать — слушай нескончаемые жалобы жены на дороговизну да на то, что приближается срок уплаты долгов, а платить нечем.
Дети без особой радости ждали возвращения отца с работы: придет — и начнет ругать.
Лаци часто задумывался над тем, почему в их доме радость и смех такие редкие гости. В платяном шкафу, на самой верхней полке, стояла коробка, в которой хранились старые фотографии. Время от времени Лаци разглядывал их. На одной из них отец, еще молодой человек, сидел, закинув ногу на ногу, за столом — так посадил его фотограф. На отце хороший костюм, в руках какой-то журнал, на лице выражение силы и
