По ту сторону Тулы. Советская пастораль: роман - Андрей Николаевич Егунов
Луна всходила над уже сжатыми полями, сперва бледная, как белый налив, но, взобравшись на небесный скат, наливалась золотым соком и висела долгие ночные часы, как рдяное переспевшее яблоко, готовое сорваться на голову гуляющих. Тогда мягко шлепнулась бы она оземь, треснув сбоку и обдав всех душистым своим соком.
Федор уставал от работы и засыпал в девять часов вечера, Лямер тоже ложилась рано — по гигиеническим соображениям. На деревенской улице была бы гулянка, оттуда слышалась бы гармоника и гулкие шутки буровых мастеров. Сергей стал бы бродить поодаль один. Он старался бы запомнить этот веселый ночной свет, спускающийся сверху, этот воздух, такой ощутительный, что на него хотелось прилечь, эту почву, теплую под босой ногой.
— Хорошо ехать с веселым седоком, — сказал возница, сдергивая с Сергея одеяло, — мне сперва и невдомек, кто это песни играет под одеялом, не хуже самовара{317}.
Сергей спрыгнул с телеги, разминая застывшие ноги. Прямо перед ним были известные по картинкам белые, только что отремонтированные тумбы, означавшие въезд в Ясную Поляну{318}. Через дорогу от них, налево, так же юно белела двухэтажная яснополянская школа{319}. Ребятишки на невзнузданных и неоседланных лошадях неслись по деревенской улице все прямо, а потом направо.
Повернувшись к усадебным воротам, Сергей узнал многое: здесь остановка автобусов{320}, на скотном дворе можно получить молоко, а дом-музей Льва Толстого в этот день бывает закрыт.
Пожилая дама, хотя и одетая только в утреннюю распашонку, но все же самого аристократического вида, приближалась к Сергею.
«Нет сомнения, это, конечно, Бибикова{321}», — мелькнуло у Сергея. Он церемонно поклонился Бибиковой, заметив тройное кольцо складок на ее оплывшей шее.
Бибикова с величайшей, породистой и сдержанной простотой произнесла:
— К могилке не хотите ли, молодой человек?
— Как не хотеть! Но как ее найти?
— Идите все прямо, а потом налево — там на дереве есть вывеска{322}.
Среди желтого лиственного леса Сергей в самом деле заметил вывеску: «К — могиле».
Сергей вприпрыжку двигался по этому пути, пока наконец не уткнулся в низенькую загородку, ограждавшую могилу и скамейку перед ней{323}.
Здесь Сергей почувствовал всю ответственность этой минуты: как-никак он находился у гробницы Льва Толстого.
«Если я не дурак, не аспид и не ирод, я должен ощущать сейчас нечто совсем особенное. Грусть, положим, я уже ощущаю. Но где же возвышенные чувства? Они, конечно, во мне есть, надо только прислушаться».
Сергей сел на лавочку и приложил руку к сердцу.
«Ну что же? Да ощущай же ты, несносный болван», — и Сергей в наказание ущипнул себя.
«Ну да, я ощущаю — прежде всего эти преющие осенние листья, устилающие землю, потом мягкую почву под моим каблуком, твердое сиденье этой лавочки, потом то, что я сегодня еще не умылся. Хорошо бы сейчас почистить зубы, а потом выпить кофе. Нет, Лев Толстой прав: самое горькое разочарование — это разочарование в самом себе. Федор, Федор. тьфу, то есть Лёв Николаевич, ну вдохновите же меня. Ну что вам стоит, Лёв Николаевич».
Но все было тихо. Никто не откликался на отчаянные раздумья Сергея. На скамейке оказались вырезаны инициалы: «А. А. Г. М. С.».
«Так, значит, я не одинок здесь, и до меня бывали люди, то есть экскурсанты. Сама судьба послала меня сюда, чтобы передать потомству».
Сергей вскочил и с блокнотом и карандашом в руках благоговейно стал осматривать ограду и деревья, склоняющиеся над могилой. Теплое чувство общения с человечеством охватило его.
После этого обхода в блокноте Сергея оказалось{324}:
«Болхин, Боря Епифанов, 1925, А. Резунов, Варя, Безсонов, Сазыкин, Силабб, Сорокина, П. и Н. Томазовы, 1928 г. Но будем петь. Не хныкай! Гусли мне радостны, и эпоху будем мы строить. Евстопалов, Бедов, Дуся, Коля, Батузов, Лукавшин, Кооперативная школа 58 чел. 6/VI 1929, Люся, Люда Головановы, Екатерина, Павлик, Женя, Шура, Муся, Володя.»
Смутное, старорежимное, — должно быть, из-за пристрастия некоторых расписавшихся к старой орфографии, — воспоминание посетило Сергея в это мгновение. Гимназическая церковь. Все гурьбой теснятся перед иконостасом. Видны только затылки гимназистов, все аккуратно подстриженные. Ближайший к чаше и золотому дьякону называет свое имя, и внезапно узнаешь, что этот вот черненький затылок — Владимир, а тот русый — Николай.
Ни одной гадостной заборной надписи не нашлось, а между строчек висящей у ограды вывески с призывом: «Граждане, не вырезайте надписей, не губите деревьев, которые так любил Лёв Николаич», можно было прочесть начертанное карандашом и полустертое стихотворение: «Ты умер, учитель наш милый, над твоею тоскливой могилой вспомнили мы тебя любя. преклонившие».
А на обороте вывески стояло: «Был прохожий Уркаган, Ярославцев и друг Смелай».
Сергей почувствовал, что из кустов наблюдают за ним чьи-то глаза. Поэтому он снова сел на лавочку с меланхолическим блокнотом в руках. Он обводил карандашом только что списанное стихотворение, и ему казалось, что это он сам сочинил его.
Сзади приближались неверные шаги.
Поза Сергея становилась все грустнее, проникновеннее.
Наконец кто-то потряс его за плечи.
Оба в один голос произнесли:
— Сергей Сергеич, ты ли это?
Потом кооператор прибавил:
— Тоже, брат, уезжаешь? Да, пораскидало нас во все стороны света, точно желтые листочки с дерева{325}. Помнишь, брат: «Золото, золото, сердце народное падает с неба». Эх, склизкая осень. Уволили, брат, меня, уволили. Из Москвы бумага пришла. Еще вчера. Погодите радоваться, мы еще выйдем из подполья. Нет, обида-то какова!
Кооператор размахнулся гитарой и разбил ее о ствол березы. Прежде чем лопнуть, гулкое днище гитары успело отразить последний жалостный аккорд крепких струн. Вместо гитары в руках кооператора оказалось древко грифа, с которого свисали жилы и проволоки.
— Я тут всю ночь на могилке у Льва Николаича пролежал, всю ее слезами смочил. Авось маргаритки-то лучше расти будут. Да ты чего, слышьте, тоже такой скорбный?
— Ах, — схватился Сергей за голову, — ах, Леокадия! Безжалостная, так жестоко разбить бедное человеческое сердце!
Кооператор многозначительно прищурил глаз:
— А что? Неужто на самом деле разбито?
— Еще как.
— Ну-ка, стой, брат, мы тебя освидетельствуем.
Кооператор попытался расстегнуть рубаху Сергея, но тот, застыдившись, не дал, тогда кооператор приложил ухо к правому боку Сергея.
— Ничего не слыхать.
— Ну а теперь?
— Да что-то едва-едва. Тиканье какое-то, словно часы.
— Это и есть механика. Мы, говорят, с тобой похожи. Помнишь разбитую вазу{326}?
— Это что ж, у тебя в блокноте все сочинено{327}?
— Да. Впрочем, Федор уверяет,
