По ту сторону Тулы. Советская пастораль: роман - Андрей Николаевич Егунов

Андрей Николев

По ту сторону Тулы

В оформлении обложки использована работа Йориса ван дер Хаагена и Николаса Питерса Берхема «Купальщики на фоне пейзажа» (ок. 1660). Из коллекции Рейксмюсеум, Амстердам, Нидерланды.

Андрей Николев

ПО ТУ СТОРОНУ ТУЛЫ

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Те не успели ответить, как были оттеснены стремительным натиском{1}. Утренний Федор{2} одной рукой повис на шее Сергея, другой потрясал увесистым Сергеевым чемоданом. Кусты смородины в палисаднике просияли, и с листочка, задетого локтем, пролилась полновесная капля росы{3}.

— Звезды блестят, светит луна, звуки летят, пробуждают от сна. Но при луне горестно мне — прежних ночей вспоминаю блаженство с ней. Воротить бы дни былые, счастья радостны мечты, испытать бы огневые ласки страсти и любви{4}.

— Что за черт, — сказал Сергей, — при чем тут луна? Сейчас утро и довольно жаркое. Кто это там играет на гитаре?

— Да, все время стоит жаркая погода. Пройдемте в комнату, не будем мешать им. Видите?

Три добродушнейших собачьих морды выставились из-под балкона. Старушечий голос, исходивший из кухни, звал:

— Лобзай… сюда…

«Полуденные страсти, — подумал Сергей, — лобзай меня, твои лобзанья мне слаще мирра и вина».

— Остальные двое, — говорил Федор, — это, позвольте вам представить, Фингал и Оссиан{5}, древние псы, паразиты трудящих масс{6}, остатки проклятого прошлого. Который вам больше нравится, Сережа?

— Вот этот. Он прыгает космато и тычется незрячей{7} мордой мне в колени.

— Ему выстрелили дробью в морду, когда он воровал яблоки. Теперь он исправился и присмирел, дружит с Оссианом и отучил его лаять. Но вы, Сергей, все-таки не туда смотрите.

— Задремал тихий сад{8}, от цветов аромат льется, никогда так, милый друг, мила ты еще не была. Для тебя, для тебя, мой кумир, я забуду презренный мир, пусть свидетелем мне ночь и сад и луна, что душа вся тобою полна, полна!

Из-за кустов в самом деле выглядывал округлый край гитары, а вдалеке у ограды сада, слушая гитару, стояло белое батистовое платье. Оно то отворяло калитку, то закрывало ее на себя, отчего шел неистовый скрип.

— Вот наш с вами приют, — вводил Федор Сергея в комнату, — не правда ли, уютно наше убежище Монрепо?

— Я не читал Салтыкова-Щедрина, — возразил Сергей. — А кто эта девушка у калитки, в белом платье? Какая Россия — прямо хоть отбавляй.

— И имя какое поэтическое: Леокадия{9}! А привезли вы мне трусики и бумагу от мух{10}?

— Вот они, синие, красные, зеленые, выбирайте, какие вам к лицу. Вот бумага. А вот в качестве принудительного ассортимента и мои стихи.

— Спасибо, бросьте это все куда-нибудь сюда.

На столе было тесно от сковороды с уже съеденной яичницей, от бутылки, стенки которой хранили след недавнего молока, и от рассыпанных всюду папирос.

— Нельзя сидеть в комнате в такую погоду, располагайтесь, Сережа, лучше здесь в холодке, под елкой, а мне пора на работу. Вернусь, тогда и поговорим обо всем, — и Федор стал впрягать лошадь. Ремни шлепали, уздечка бренчала среди утреннего безмолвия.

— Как у вас здесь тихо, Федя. А где же ваши пенаты, о которых вы мне писали?

— Вероятно, собирают малину. Прислушайтесь хорошенько, они слышны.

По дорожке к дому семенила в меховых туфлях маленькая старушка. Старомодный большой кожаный кошелек, привешенный на ленточке к ее шее, был раскрыт и, видно, до отказа наполнен собранной малиной. В такт маленьким шажкам старушка старательно напевала безжизненным голосом: «Ветерочек чуть-чуть дышит{11}, ветерочек не колышет в чистом поле ни листа, в темном лесе ни куста, ляля, ля-ля».

— Ах ты, мой ветерочек восьмидесятилетний, пес тебя дери, — запустил Федор руку в кошелек.

— А ты по чужим кошелькам не лазай, негодяй веселый. Да чего ты сияешь? Дождался-таки приятеля?

Подойдя к Сергею, бабушка протянула сморщенную ручку и представилась:

— Стратилат. Очень рада. Будьте как дома. Жаль, что у меня нет одеколона{12}.

Сказавши, она прошла в дом, а из кустов появился тот, кто играл на гитаре{13}.

Он взял несколько минорных аккордов.

— И думать не моги, а лошадь мы сейчас распряжем. Какая тут, к дьяволу, работа, раз приятель приехал. Он ведь тут без вас, слышьте, в отшельничество впал: на гулянку ни ногой и не пьет ничего. Все отнекивается: вот приедет приятель, тогда можно будет повеселиться. Да и я уж за компанию сегодня лавочку прикрою, и так каждый день торгуешь. Эй, тряхнем стариной, по-студенчески: «Народ, народ, один удел мне дан с тобой, в очах пылает гнев, душа кипит грозой{14}».

Чуткая лошадь повела ухом: она думала, что гитара будет ей нацеплена на голову — излишняя, непривычная упряжь.

— Ну, мы сегодня к тебе всей гурьбой, — закончил кооператор.

— Ладно. Бабуся, закупи всего, что нужно.

— На сколько человек?

— Двадцать, — отвечал кооператор.

— Господи боже, Федя!

— Бабуся, не прекословь.

— Да я не прекословлю, конечно, твои деньги, да только сам знаешь…

— А ты отдай деньги Сергей Сергеичу, он сам все и купит. Это не о вас речь, Сережа, — вы еще, кажется, не знакомы? — и он стал представлять друг другу кооператора и Сергея: — Мой приятель — Сергей Сергеич. А это тоже мой приятель и тоже Сергей Сергеич{15}.

Визг заглушил взаимные приветствия{16}. Ребятишки с писком катались по траве, задирая подолы рубашонок. Из корзинки учтиво вышли две кошки, за ними выползло штук восемь котят. Они, видимо, не очень различали, какая кошка кому приходилась матерью, и равно ластились к обеим. Сергей оступился, стенанье раздалось, и искалеченный котенок пополз паралитиком, влача уже негодные задние свои лапки.

Среди неразберихи можно было понять только следующие слова приезжей:

— Я похоронена в Ферапне… неверно говорят, будто я была повешена на дереве{17}.

Кооператор не видел этой протянутой ему руки.

— Давайте сюда деньги, бабушка, и не беспокойтесь: у нас на все казенный прификс{18}.

— Федор, — прошептал Сергей, — вы знаете, я ведь не один, куда бы нам поместить приезжую?

— Что же, — отвечал Федор, — бабушка у меня добрая, она может приютить и