По ту сторону Тулы. Советская пастораль: роман - Андрей Николаевич Егунов

тоже молод — нынче осенью определился в Петербург, в дворянский полк. Впрочем, пожалуй: Володьке ведь уже шестнадцатый годок минул. Сами понимаете, дело молодое. Почем знать, быть может, у меня и есть петербургская натуральная внучка, но только таких-то фотографиям, извините, не обучают; всех обучать, так никаких наук на них не хватит. На деревню их, там пускай на толокне и растут. Хе-хе, потешили старика. Сам был молод, знаю: «Люблю разгульный шум, умов, речей пожар и громогласные шампанского оттычки{54}… Вы не из гусаров ли? — оттирал старик выкатившуюся из красного омертвелого века слезинку.

— Нет, — отвечали Федор и Сергей.

— Как нет? Но, надеюсь, вы дворяне?

— Благодарю вас, не очень.

Негодующий старик вскочил и пошатнулся. Федор протянул руку поддержать его. Подслеповатым глазам старика явилась золотистая подмышка Федора, и он упал замертво на натертый воском пол.

— Папа, папа, он умер, боже! — кричала Зюзи, бросаясь на труп отца.

Федор запел:

— До основанья, а затем{55}.

Все зашаталось. Мелькнул тонкий запах воздуха под сводами вековых лип, траченный молью судейский мундир, белая фуражка с дворянской кокардой, пестреющая сетка солнечных кружков на песке аллеи, все это вперемежку с унылой песнью: «Нашу бедную Параню хочут с барином венчать — две собачки впереди, два лакея позади»{56}.

— Ничего себе стишки, — заметил кооператор, — но нынче их уже не поют. Знаете, двадцатый век — век пара и электричества! У нашего брата теперь тонкость чувств дошла до точки: «Эх, помнишь, я пришел к тебе больной, ты ласк моих ждала — и не дождалась{57}».

— Да, — продолжал кооператор, — жаль, что Лёв Николаич не писал стихов{58}, а бывают прекрасные, так и проникают в сердце, особливо девичье. Позавчера Домаша пришла строгая да сумрачная. Я ей и подпустил: «Почему это грусть в прекрасных чертах молодого лица?» — «А потому грусть, — отвечала она, — что жрать охота». А я ей опять: «Мне безумно мучительно хочется счастья и слез и люблю без конца»{59}. И что же вы думаете? Ведь осталась обедать со мной, ну, я из кооперации банку шпротов прихватил, чтоб ей за обедом не обидно было.

Сергей посмотрел на брюшко кооператора, на румяные его щечки и произнес отчетливо:

— Я тоже пишу стихи.

— Ура, — завопил кооператор, — люблю студентов и поэтов. Да настоящий студент всегда поэт: «Через тумбу, тумбу раз, через тумбу тумбу два{60}». А позвольте запомнить вашу фамилию?.. Очень приятно. Вы потомок того, великого{61}?

— Как же, родной сын.

— А вот Лёв Николаич в Ясной Поляне наплодил детей кучу, и все бесталанных, прямо хоть плачь. Стало быть, не всегда талант передается. Ну-ка, брат, читай свой стих.

— Сейчас, — сказал Сергей, — одну минутку. Вот, готово.

Кооператор полез целоваться:

— Вы — оазис в Аравийской пустыне. Смотри, береги себя, для будущего мы с тобой еще доживем. Ну, брат, раз доверие, так доверие. Ну-ка, подвинься. Раз, два, три.

Сергей соображал: сейчас будет показан карточный фокус, и загаданная карта окажется лежащей сверху колоды. Потом начнут играть в фанты{62}. Проигравшему покроют голову платком, он станет оракулом. Все будут подходить к нему, касаться пальцем его макушки и спрашивать, что делать этому фанту. Он назначит одного зеркалом, другого зажигальщиком фонарей, а третьему прикажет вертеться на одной ножке.

— Вот, — сказал кооператор и отодвинул увесистый стол, единственная ножка которого, начинаясь колонкой, потом расширялась в красный овал, меньший, чем доска стола, но все-таки большой и удобный, как скамеечка для ног.

На полу обнаружилось кольцо, лежащее в выдолбленном углублении, словно ювелирная вещь в своей коробочке. Кооператор раскорячился толстенькими ляжками. Схваченная за кольцо, поднялась потайная дверка. Стали видны две-три верхние ступеньки деревянной лестницы, уходящей в черную эту дыру.

— Это могила? — полюбопытствовал Сергей.

— Нет, там все, что нужно для жизни. Не бойтесь. Я тебе доверяю. Ну-ка, брат, спускайся в склеп{63}.

Зажженная свеча оплывала сбоку, обдаваемая кооператорским дыханием.

Внизу оказался цементированный пол и воздух, лишенный времени года: он пахнул не летом, не зимой, а вечностью: салом, конфетами, керосином{64}. В — подвале было прохладнее, чем при спуске по лесенке, когда живот сзади наседал на Сергея, а свеча в воздетой руке угрожала закапать ему макушку горячим стеарином.

Медный подсвечник был поставлен на бочонок.

— Вот здесь я уединяюсь среди дефицитных продуктов. А в этой плетенке — мараскин, я выписал его из Москвы. Мой священный принцип: дефицитное для дефицитных. Все равно на всю деревню не хватит, так стоит ли отпускать по восьмушкам да по щепоткам? Народу лучше страдать, это возвышает душу, а нас мало, мы должны поддержать себя для будущего. Здоровый желудок — залог пищеварения. Погодите, мы потом окажемся всего полезнее: доля народа, счастье его{65}. Хотите колбаски? Довольно жирная, — вертел кооператор ножом.

— На чем это я сижу? — спросил Сергей. — Подо мной что-то твердое, с острыми углами.

— А вы встаньте и полюбуйтесь.

Кооператор развязал мешок и извлек оттуда кусок колотого сахара, похожий на Казбек.

— Разве не красота?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— А вот тут — сахарный песок, глядите.

Он бросал пригоршнями песок на пол. При свете свечки казалось, что идет снег.

— Ну что, хрустит? — расхаживал кооператор по подвалу. — Понимаешь, стосковался я по красивой жизни{66}. Знаешь, морозный такой денек, воскресенье, утром чаек вприкуску, филипповские калачи, благовест, тянешь китайский настой сквозь кусочек сахарку{67}, потом в Сокольники на санках. Бубенцы, узорная ковровая полость{68}, сияет на ней и в январе розан. А рядом с тобой тоже розанчик. С ней под ручку гуляешь среди сосенок, под ногами хруст.

— А я видел северное сияние, — сказал Сергей, — это было на углу Невского и Садовой. Над огнями «Павильон де Пари{69}» свивались лиловые и синие полосы. Было очень холодно, и я сел в трамвай.

— Что сахар! — вопил кооператор, — это презренная проза, топчи ее, брат, не стесняйся и верь, что погибнет Ваал и вернется на землю любовь!..{70}

Сверху в самом деле раздалось игривое щебетание.

Кооператор, держа руки так, как играют на гитаре, запел призывную песнь, аккомпанируя себе на мнимых струнах:

— Поцелуй — это миг наслажденья, поцелуй — это миг торжества{71}.

На лесенке показались французские каблуки{72} — светлые туфли на босу ногу. Кто-то спускался, пятясь задом и напевая.