По ту сторону Тулы. Советская пастораль: роман - Андрей Николаевич Егунов
— Надоели вы мне с вашими чертежами. Что вы меня мучите, как обезьяну? Я еще хочу спать.
Пока беседующие совали друг другу в рот сено и катались среди вороха из простынь, одеял и скинутого Федорова платья, близстоящая бочка, на которой был устроен туалетный стол, не выдержала потрясений, и ее днище провалилось. Запонки Сергея и лезвия бритвы «Жиллет» безвозвратно пропали в сене.
— Ну, так и есть, — воскликнула бабушка, пришедшая будить Федора, — трех дней не могли прожить, чтоб не подраться. Да вам-то стыдно, вы старший, — принялась она стыдить Сергея, а заметив задравшуюся рубаху Федора, поступила с ним очень просто, как поступают с пятилетними внуками.
Тот, отбрыкиваясь от нее, повалил Сергея навзничь и вскочил голыми коленками ему на грудь.
— Признаете себя побежденным?
— А вы радуетесь?
— Радоваться-то я радуюсь, — отвечал Федор, одеваясь, — но только не тому, что вы сейчас уезжаете. Зачем вы меня разбудили? Лучше б я не просыпался. Пусть бы я встал, а вас уже нет, Сережка, словно вас никогда и не бывало, а вы мне приснились на сеновале. Ох, приходится вставать и лить влагу очей.
Федор, сложив щепотками пальцы, отряхивал с глаз мнимые слезы.
Сергей уже влез в телегу и прикрывался синим байковым одеялом, как это он делал и три дня тому назад, когда ехал сюда, к Федору. Стоял тогда такой же утренний холодок, только приезд обошелся дороже, чем отъезд: возчик заломил с Сергея пятнадцать рублей, уверяя, что до Мирандина не меньше сорока верст и что туда ни по какой дороге не проедешь. Сергей не знал, как быть: в своих обстоятельных письмах Федор забыл ему сообщить, сколько верст от Тулы до Мирандина. В Тулу Сергей приехал под вечер, ночевать ему там было негде.
Трясомый телегой, Сергей чувствовал тогда, что у него затекают ноги от непривычной китайской позы, которую пришлось принять. Мелькнули домишки с резьбой вокруг окон. «Семнадцатый век», — отметил про себя Сергей{313}.
Наконец пригород кончился, открылись вечерние пространства: телеграфные столбы, черноземная проселочная дорога, вольный нескончаемый воздух.
«Да, это несомненно Россия, — и Сергей ощутил себя иностранцем из Парижа, Лондона и Петергофа. — Так вот он, Крапивенский уезд, страна Льва Толстого. Что же, это очень объясняет всю его философию».
Подле речки встретили отряд физкультурных комсомольцев, певших: «И по полям земного шара народ измученный встает{314}».
Они только что искупались, и от их наготы несло речною прохладой.
Затем начались тишина и сумрак. Ночная роса пала на Сергея, он закрылся синим байковым одеялом. Возчик смотрел на звезды и ничего не пел. Иногда он кнутом тыкал вверх, в небо, очевидно, он целился в Малую Медведицу.
На рассвете, когда было так же свежо, как и сейчас, Сергей вынырнул из-под своего одеяла. Крестьяне вереницей ехали на полевые работы. Заметив нос Сергея, выглянувший из-под синей байки, они поздоровались, снявши шапки. Сергей никак не ожидал такого жеста и, смущенный патриархальностью, нырнул обратно в свое логово, но порою с любопытством отворачивал уголок одеяла, чтобы взглянуть на являвшуюся ему Третьяковскую галерею, отдел передвижников. Наконец возчик остановился.
— Вот и Мирандино. Вам к кому надобно? Спросить разве девок?
— Будьте добры сказать, где тут живет гражданин Стратилат!{315}
Грустный Сергей выпростал из-под одеяла руку, чтобы в последний раз пожать пальцы Федора.
— Все-таки помните, Федор, что, если вам почему-либо придется туго, я продам кое-что из вещей, например пиджак. И потом, вот вам еще совет: остерегайтесь кулачья.
— Не беспокойтесь, — отвечал Федор, укладывая на телегу Сергеев чемодан. — Скоро я буду получать триста рублей и женюсь на Леокадии. Если вы действительно с отчаяния продадите пиджак, я вам куплю новый в Тулодежде. С кулачьем мы справимся, а потом, Сережка, бросьте вашу ерунду, участвуйте в строительстве хоть чуточку. Сделайте это, ну, ради меня. Ну, прощайте, Сережка, не забудьте же.
— Да, Федя, никогда не забуду.
— Не забудьте прислать мне бумаги от мух.
Федор вплотную подошел к телеге, поцеловал Сергея и натянул ему одеяло на голову. Под одеялом оказалось душновато, пахло сенной подстилкой. Снаружи не доносилось ни звука. Сергей широко раскрыл глаза в пододеяльной темноте, но ничего не мог разглядеть: никакого Мирандина уже не существовало.
Сергей поворошил руками сено, сделал себе удобную нору и чихнул — травинка попала ему в нос. Очевидно, наступил вечер{316}, темный теплый вечер на сеновале, где нельзя курить. Табак не заглушал нестерпимого запаха сена, которое вдруг начало колыхаться, трястись, стучать, лезть в лицо Сергею.
Что-то придвинулось и надавило ему правый глаз: это возница переменил место. Сквозь закрытые веки Сергей видел сперва оранжевые полосы, потом белое, струящееся полнолуние.
«Безобразие, — подумал Сергей, — нельзя же так-таки сразу заваливаться спать; надо попытаться бросить последний взгляд на Мирандино».
Сергей отвернул краешек одеяла. Ехали уже среди незнакомых полей. Нигде никакого признака фруктового сада и Федорова флигелька. Кругом струился розоватый утренний холод, последние звезды поспешно убирались с неба. Возница, задремав, поник над вожжами.
А, мирандинская колокольня еще видна! Конечно, Федор сейчас там, на ней. Он взобрался по истлевшей лестнице. Все ступеньки покрыты голубым голубиным пометом. Федор наклоняется, чтоб не расшибить себе голову, и думает, что давно пора упразднить все церкви. Над ним большущий колокол. К его язычку привязана веревка. Чеканные изображения святых: чугунные, крепкие щеки Георгия Победоносца, медный лоб Михаила Архистратига. Подпись кругом славянской вязью: «Меди столько-то, а серебра столько-то, принес в дар купец Вахрамеев».
А повыше висит детская стая меньших колоколов, не таких басистых.
Федор чихает от утренней стужи, прикладывает руку щитком к глазам, видит обгорелую деревню и различает на далекой дороге ползущую телегу, прикрытую синим одеялом, под которым только что чуть не заснул удаляющийся.
Сергей стал махать носовым платком, но колокольня стремительно уходила в землю, очевидно, ее опускают «с ветерком» в дудку, а она думает о чем-нибудь постороннем и незначительном: о цене на кур, о заседании, о Сергее, и всеми своими колоколами трезвонит: «Растительная земля, нанос, подошва красного песку, песчаник, кварцит, руда, руда, руда!» Наконец колокольня угомонилась, исчезнув вовсе.
«Доказательство шарообразности земли», — подумал Сергей и оглянулся.
Кругом в самом деле была зеленая даль под просторным небом. На пустых полях паслись медлительные стада. Телега тряслась ровно. Сергею не угрожало, что его сбросят на всем скаку, никто не хлестал его кнутом, никто не горланил в свежем воздухе.
Он закрылся байковым одеялом. Действительно, под ним было
