Млечный Путь - Виталий Александрович Закруткин
Солнце поднялось выше. Покачивающийся рыжий круп жеребца потемнел от пота, на сползающей набок ременной упряжи повисли белые хлопья пены. Жеребец стал фыркать, спотыкаться, чаще менять ногу. Глеб Иванович пустил его шагом, потом, взглянув на часы, остановил. «Конь отдохнет, а я покурю,— решил он,— до станции осталось не больше пятнадцати километров».
Глеб Иванович сошел с двуколки и осмотрелся. Степь тут была такой же холмистой, голой и выжженной, как и там, в окрестностях хутора. У дороги, густо заросшей лебедой и пыреем, вдоль неглубокой промоины желтели заросли зверобоя, донника, и среди них видны были буровато-красные кустики чебреца.
«Нарву Лизе цветов,— подумал Глеб Иванович,— встречу ее с букетом, как положено в таких случаях».
Он нарвал цветов и свежей полыни, а когда вернулся к двуколке, то увидел, что сапоги его и брюки позеленели от лебеды. Цепкая пыльца лебеды так въелась в кожу сапог и складки темно-синих брюк, что как ни отряхивался и ни топал ногами Шевалдин — он ничего не мог сделать. Большой букет цветов Глеб Иванович бережно уложил на сиденье двуколки. Жесткие цветы пахли острой полынной горечью, и только слабый запах чебреца едва пробивался сквозь эту едкую, сухую горечь.
«Напрасно старался,— усмехнулся Глеб Иванович,— все мои цветы желтые, а желтый цвет, говорят, цвет разлуки».
Положив цветы на сиденье, он тронул вожжой отдохнувшего жеребца и поехал дальше. Уже у самого спуска к станции Глеб Иванович встретил длинный обоз хуторского колхоза. Сдав зерно на элеватор, колхозники возвращались после ночной поездки домой. Серые — один в одного — круторогие быки медленно брели по дороге, поскрипывая тяжелыми ярмами. На возах, подстелив мешки, спали люди. Левее переднего воза шла босоногая девушка, с хворостиной в руках, в высоко подоткнутой юбке. Бурый от пыли платок закрывал лицо девушки так, что были видны только ее усталые темные глаза.
«Кто ж это? — прищурился Шевалдин.— Кажется, Ганя, младшая Агафьина дочка». Он остановил коня и хотел было окликнуть девушку, но она, оправив юбку, сама подошла к нему и поздоровалась.
— Сто двадцать центнеров сдали,— сказала девушка.— Всю ночь ехали, люди поморились, теперь спят все.
— Не браковали зерно? — спросил Глеб Иванович.
— Браковать не браковали, а все же сказали, что после молотьбы надо лучше веять.
Шевалдин осмотрел удаляющиеся возы, за которыми тянулось густое облако пыли.
— Груз мой взяли на станции? — озабоченно спросил он.
— Взяли,— ответила девушка,— там пять ящиков с тетрадями, глобусы, карты, книжки...
Она взглянула на цветы, лежащие в двуколке, и глаза ее сузились в улыбке.
— Это кому ж вы цветочков нарвали, Глеб Иванович? Должно, невесту встречаете?
— Я и сам не знаю, Ганя,— простодушно сознался Шевалдин.— Едет ко мне девушка одна в гости, вот и решил я цветов ей нарвать.
Ганя тронула загорелой рукой жесткие, как проволока, стебли сизой полыни.
— Полынок горько пахнет, и молоко у коров горкнет от полынка.
Она постояла, разглаживая босой ногой дорожную пыль, и вздохнула.
— Жених мой, бывало, красивые цветы приносил мне — белый левкой и майорчики, и такой есть трехцветный цветок — анютины глазки... Павликом звали его, жениха-то... Только карточка от него и осталась. Поранило его в сорок четвертом, и помер он в госпитале...
Девушка взглянула на Шевалдина, повернулась и пошла по дороге, догоняя далеко ушедшие возы.
5
Когда Глеб Иванович приехал на станцию, то есть на то место, которое когда-то называлось станцией, а теперь, после войны, представляло груду черных от копоти развалин, он узнал, что поезд опаздывает на полтора часа. Эти полтора часа показались ему вечностью.
Он распряг жеребца, вытер клочком сена его потные бока, поводил немного, потом привязал к двуколке, предусмотрительно вынув цветы и завернув их плащ-палаткой.
На разбитой станции не было ничего, кроме двух загнанных в тупик товарных вагонов, заменяющих вокзал, колодца с деревянным журавлем да огороженного проволокой места, на котором высилась гора покрытой брезентом пшеницы. Это место колхозники называли по старой памяти «элеватором».
У одного из вагонов сидел дежурный по станции — загорелый юноша в синей майке. Он деловито строгал ножом новую колодезную бадью и время от времени забегал в вагон ответить на телефонные звонки. Возле него вертелись двое детей — мальчишка и девчонка. У ворот «элеватора», растянув на проволоке пиджак и спрятав голову в тень, спал приемщик. На горячем от солнца перроне сидели три старухи-торговки с помидорами и арбузами.
Глеб Иванович бродил по перрону, посматривал на часы и думал о Лизе. И чем больше он думал о ней, тем более навязчивая и острая тревога беспокоила его.
«Зачем она едет сюда? — спрашивал он себя.— Почему она перестала писать мне? Если верить тому, что она уезжала из города, то где она была и почему ее адрес не был известен даже матери?»
Сотни раз он задавал себе эти вопросы — «зачем», «как», «почему» — и не мог ответить на них, потому что он пять лет не видел Лизы и не знал, как и чем она жила. Но если он и не представлял, как ответить на все эти мучающие его вопросы, то зато он хорошо знал, что любит Лизу, хочет видеть ее и хотел бы не расставаться с ней никогда.
Желание скорее увидеть Лизу так волновало Глеба Ивановича, что он уже два раза подходил к дежурному и нетерпеливо спрашивал:
— Тринадцатый скоро подойдет?
Дежурный лениво отставлял стянутую обручами бадью, с достоинством поджимал губы и небрежно ронял:
— Я ж вам уже говорил, что поезд опаздывает на полтора часа.
— Но, может быть, есть какие-нибудь изменения?
— А какие ж тут могут быть изменения? Раз опаздывает, значит, так ему положено.
— То есть как это «положено»? Опаздывать положено?
— Не опаздывать, а идти от Кривой Балки до Безводной час с четвертью.
— А может, он нагонит? — с надеждой в голосе спрашивал Глеб Иванович.
Уже не глядя на назойливого пассажира, дежурный сосредоточенно поглаживал зажатую между коленями бадью и говорил, ловко работая перочинным ножом:
— Нагнать он, конечно, не нагонит, а опоздать еще на десяток минут может, потому что с Кривой Балки начинается подъем...
Глеб Иванович с ненавистью смотрел на голые
