Млечный Путь - Виталий Александрович Закруткин
Так проходили дни, и он, понимая, что его личное горе было только малой частицей того чудовищно-большого горя, которое переживали сотни тысяч людей, вдруг почувствовал однажды, что боль его тяжелой утраты притупилась, словно ее покрыла холодноватая, затвердевшая кора равнодушия. Его удивило и даже испугало это чувство, потому что жену — и особенно дочь — он любил, но время брало свое, и он смирился со своим одиночеством и решил: «Если останусь жив, то отдам всего себя дочери Кате и буду жить для нее».
Он неохотно и скупо говорил своим товарищам по полку, что никогда не женится и не изменит памяти покойной жены, но однажды в южном городе, где его рота строила большой мост, он встретил молодую девушку Лизу Шестову. Лиза была дочерью врача, у которого Шевалдин стоял на квартире. Вначале Глеб Иванович не обратил на нее внимания и почти не разговаривал с ней, но потом, когда Лиза — она училась в музыкальном техникуме — стала играть ему по вечерам на рояле, приходила встречать его на берег реки, и он по ее молчанию, робким и смущенным взглядам понял, что понравился ей, что-то внезапно изменилось в нем, и он потянулся к этой красивой, мечтательной девушке.
Шевалдин ни разу не сказал Лизе о своей любви, и она тоже ничего ему не сказала, но когда мост был закончен и саперная рота покинула город, Глеб Иванович получил от Лизы письмо, в котором девушка писала ему о том, что скучает по нем, будет ждать встречи с ним, что она уже полюбила его дочь Катю, которую никогда не видела, только за то, что Катя — его дочь.
Так между ними началась длительная переписка. Война продолжалась, войска перешли в наступление, саперная рота все дальше уходила от южного города, где жила Лиза, но в адрес полевой почты Шевалдина все чаще приходили милые девические письма, и он все чаще отвечал на них и однажды вдруг понял, что любит Лизу так безраздельно и глубоко, что не представляет жизни без нее и что ближе и дороже этой девушки у него никогда никого не будет.
Все ее письма — их за три года войны собралось около ста — Шевалдин хранил в полевой сумке, всюду возил с собой, а в часы отдыха, уединившись, перечитывал одно за другим, и ему казалось, что он, читая крупные, по-ученически размашистые строки, слышит голос Лизы, видит ее светлые глаза, руки, всю ее, такую близкую и такую далекую.
Но вскоре после окончания войны Лиза вдруг перестала писать. Глеб Иванович — полк его стоял в Южной Германии — посылал ей письмо за письмом, передавал через уезжающих товарищей полные мольбы записки, но никакого ответа не было. Уже перед самой демобилизацией он получил короткое сухое письмо от Лизиной матери, в котором было сказано, что Лиза уехала из города, что адрес ее пока неизвестен и что Шевалдину не следует беспокоить девушку, которая «устраивает свою судьбу»...
Мучаясь желанием побывать в том городе, где жила Лиза, и узнать все при встрече с нею, но вместе с тем заподозрив что-то неладное и подчиняясь оскорбленному самолюбию, Шевалдин перестал писать, а после демобилизации уехал в глухой степной хутор и стал работать учителем. Перед отъездом на хутор он побывал в Сочи и договорился с тещей о том, что Катя поживет у нее до тех пор, пока он устроится по-настоящему.
Так прошел год, Глеб Иванович весь отдался работе и старался не вспоминать о Лизе, но в июле получил письмо от Кати, в котором дочь сообщала, что Елизавета Сергеевна Шестова просила прислать его адрес. Через три недели Шевалдин получил телеграмму от Лизы. В телеграмме было сказано, что Лиза едет к нему.
3
Проводив Кущаева и Фому, Глеб Иванович долго сидел на крыльце, закрыв глаза. Думая о завтрашней встрече с Лизой, он как будто вновь переживал все то, что было пережито за пять лет, и томился и мучился в тщетных поисках ответа на вопрос — что означает приезд Лизы и как ему держать себя после всего, что произошло.
Он открыл глаза. Перед ним, облитые мягким светом молодой луны, стояли тонкие яблони. Их слабые, неокрепшие стволы были подвязаны к кольям, вбитым в жесткую, неподатливую землю. Глядя на яблоневые саженцы, Шевалдин вспомнил, как трудно было копать ямы в твердых, слоистых солонцах, как прошлым летом он с детьми тачками возил из оврага мягкую землю, чтоб засыпать этой новой землей вырытые ямы и уберечь нежные корни привезенных издалека саженцев от губительного яда тускло белеющей под жарким солнцем земли.
Раскачивая колени, он смотрел вдаль и видел голубоватое свечение вверху, усыпанное звездами небо и эту раскинутую под ночным небом, чуть всхолмленную полынную степь, неласковую, неродящую землю, на которой подобно затерянным в океане островкам, серебрились клочки тощей стерни.
Он смотрел на все это, думал о своих учениках — мальчиках и девочках, среди которых было много сирот, об этом посаженном им яблоневом саде, о травах, которые сушились в классной комнате,— и ему казалось, что он живет здесь не один год, а много-много лет и что вся его трудная жизнь с ее горем и радостью тоже похожа на солонцовую степь, которую надо глубоко вспахать, чтобы сделать живой и родящей.
«А кто ж, кроме меня, сделает все это? — думал Шевалдин.— Я уже не могу покинуть детей и эту степь, так же как не мог покинуть роту, когда она вгрызалась в землю под смертельным огнем...»
Думая это, Шевалдин поймал себя на мысли, что он как будто боится приезда Лизы, потому что ее приезд, как он думал, внесет смятение и раскол во все то, к чему он уже привык за год и чему решил посвятить свою жизнь. Да, он явно боялся встретиться с этой девушкой; и в то же время он готов был все отдать за то, чтобы только увидеть ее, услышать ее голос, узнать, почему так внезапно и грубо были оборваны их отношения.
«Кажется, Кущаев сегодня сказал, что утро вечера мудренее,— подумал он, поднимаясь с крыльца.— Утром она приедет,
