Млечный Путь - Виталий Александрович Закруткин
Он вошел в дом, нащупал в темноте дверь и зажег свечу.
Шевалдин занимал при школе большую комнату, в которой все было по-холостяцки временным — железная койка с солдатским одеялом, накрытый газетами стол, жестяной рукомойник в углу. На стенах не было ни одной картины, на подоконниках и на столе были сложены книги, ученические тетради, стояли бутылки с чернилами, клей, глобус. В углу, у дверей, висела длинная шинель, на которой темнели еще не успевшие полинять полосы от недавно срезанных петлиц и погонов.
Глеб Иванович усмехнулся: «Целый год живу тут и до сих пор не удосужился привести комнату в порядок. Вот приедет Лиза, прямо стыдно».
Он начал было убирать комнату: затолкнул дальше под кровать большой походный чемодан, почему-то передвинул стол, снял с подоконника бутылки с чернилами и поставил их на пол в углу, повертел в руках наполненную окурками консервную коробку, на которой еще желтел ярлык «Лещ в маринаде», потом, забывшись, положил коробку на кровать и задумался.
Он не слышал, как подъехал Фома, как он выпряг жеребца и отвел его в степь, и очнулся только тогда, когда сторож, гремя сапогами, прошел по коридору и открыл дверь.
— Коня привел, спутал его, пустил в ярок, нехай попасется,— сказал Фома.— Куда поставить корзинку?
— Какую корзинку? — удивленно спросил Глеб Иванович.
— Егор Петрович и Дарья Романовна передали, виноград там, сметанка, булочки. Романовна говорит — утром пекла.
— Ладно, поставь куда-нибудь.
— Надо бы на холодненькое, Глеб Иваныч.
— Поставь на холодненькое.
— А куда ж на холодненькое?
— Да куда хочешь.
Фома довольно долго возился где-то, пристраивая корзину, а вернувшись, застал Шевалдина в той же позе, в какой тот сидел.
— Где ж мы гостью-то нашу принимать будем? — осведомился Фома.
— Да вот я тоже думаю. Неловко у меня тут, Фома.
— Известно, неловко, все же молодая девушка, из города, Фома прошелся по комнате, потрогал пальцем столицу на окне, охотничью двустволку, почесал затылок.
— А что ежели для гости комнату вашу застелем, тумбочку можно из класса принести, полотенцем накрыть.
— Да-да,— обрадовался Шевалдин,— это будет самое лучшее.
Они оба до двух часов ночи возились с уборкой комнаты: побрившись, он поднес зеркальце к лампе и невольно усмехнулся: покрасневший от загара нос, выгоревшие на солнце волосы, в которых заметна была негустая седина, шрам на тяжеловатом крутом подбородке — след минного осколка, обтянутые темной кожей худые скулы, холодные серые глаза... Да, годы войны изменили его; тогда, в конце южного города, он посмотрел на часы и сказал дремлющему на табурете сторожку:
— Без четверти три. Запрягай, Фома. Поезд — в девять утра.
Когда Глеб Иванович уселся на двуколку и выехал со двора, уже почти рассвело. Рыхлый совхозный жеребец, пофыркивая и высоко вскидывая мускулистые ноги в белых чулках, побежал по набитой сухой дороге, и Шевалдин вновь почувствовал волнующую радость и страх, вызванный теперь уже совсем близкой встречей.
4
До станции было пятьдесят километров. Восход солнца застал Глеба Ивановича как раз на полдороге, на вершине голого, покатого бугра, с которого видна вся степь с ее редкими одинокими жердевыми вышками на бахчах, буровыми саманными сараями совхозных участков и приземистыми овечьими кошарами, почерневшими от пыли и дождей.
Пошевеливая вожжами, Глеб Иванович всматривался в розоватые плешины холмов, в лиловые тени в низинах и вспоминал тот день, когда он после демобилизации согласился ехать на работу в этот неприютный, суровый район.
«Куда вы едете? Ведь это у черта на куличках,— говорил ему туберкулезный учитель, слышавший разговор о назначении Шевалдина.— В этом проклятом районе ни один человек не держится: там, кроме овец да чертополоха, ничего нет...»
И даже инспектор в секторе кадров, вручая Глебу Ивановичу документ о назначении, сказал так, точно извинялся перед Шевалдиным: «Вы, как демобилизованный и орденоносец, заслуживаете лучшего места, поэтому можете считать себя на временной работе, а с окончанием учебного года мы переведем вас в другой район».
Однако Глеб Иванович, проработав год, не только не подал заявления о переводе, но и весь летний отпуск провел, никуда не выезжая. Чем больше было трудностей, тем более упрямым становился Глеб Иванович, и, когда узнал от колхозников о том, что за два последних года у них перебывало семь учителей, он решил, что никуда не уедет из хутора и останется тут навсегда.
Был ли Шевалдин одиноким на хуторе, как полагали некоторые его друзья? Нет, даже в первые дни своего пребывания тут он не испытывал чувства одиночества. Уже давно он воспитал в себе привычку к постоянному труду и к тому радостному общению с людьми большого труда, которое приносит глубокое нравственное удовлетворение.
«Напрасно ты сообщаешь мне о своем соболезновании,— писал Шевалдин одному из товарищей.— Ты, к сожалению, совсем не знаешь нашей советской деревни и думаешь, очевидно, что я живу тут на отшельническом положении «культурного одиночки». Правда, я работаю в таком месте, которое отнюдь не похоже ни на Сочи, ни на Невский проспект. Весной и летом у нас невыносимый, дьявольский ветер, пылища, безводье, осенью непролазная грязь, а зимой метели и стужи. Люди ведут тут борьбу за каждое посеянное в поле зерно, потому что его зубами вырывает из почвы ветер. Но, запомни, мой друг: человек нашего времени и нашего общества — сильнее природы.
Вместе со мной тут работают хорошие, честные и умные люди: колхозники, врачи, агрономы, партийные работники. Мы все сообща начали борьбу с проклятой природой, и, попомнишь мое слово, не сегодня, так завтра, но мы все-таки положим ее на обе лопатки. Это, братец ты мой, нелегкая штука. Тут красивыми декларациями и митинговым биением себя в грудь делу не поможешь. Тут надо ежедневно, ежечасно выполнять суровую будничную работу, иногда такую нудную и тяжелую, что какой-нибудь хлюст вроде тебя (не обижайся!) за тридевять земель убежит и станет устраиваться в городе на должность младшего помощника старшего бухгалтера. Были тут и такие!
Мне же остается сказать тебе одно: никакая сила уже не оторвет меня от того большого и настоящего, что мы тут начали и чему я учу своих учеников. Тут я буду жить и работать, пока не увижу плодов наших рук...»
Решение Шевалдина было непоколебимым. После телеграммы Лизы, то есть после внезапного воскрешения того, что он считал погребенным, Глеб Иванович растерялся. Он вдруг снова, как и пять лет назад, когда впервые
