Млечный Путь - Виталий Александрович Закруткин
Наконец, за дальними холмами послышался пронзительный гудок паровоза.
Торговки зашевелились, раскладывая свои арбузы. Поднялся, зевая, приемщик на «элеваторе». Дежурный натянул на себя тужурку, полинялую красную фуражку, вышел на перрон и сказал Шевалдину:
— Ну вот, гражданин, подходит ваш тринадцатый. Там в теплушке есть окошечко, можете взять билет. Кассирша уже пришла.
— Я никуда не еду, я встречаю,— взволнованно пробормотал Глеб Иванович.
Он кинулся к двуколке за цветами и с ужасом увидел, что жеребец развернул зубами плащ-палатку и разбросал и затоптал цветы. Ругаясь, Глеб Иванович собрал цветы как попало, стряхнуть с себя клочья сена, побежал на перрон. Когда подошел поезд, он так и стоял на перроне: без фуражки, красный от возбуждения, в расстегнутом кителе, в зеленых от лебеды сапогах, с измятым букетом полевых цветов.
Испуганный взгляд его перебегал от вагона к вагону, и вдруг он услышал звонкий голос:
— Глеб Иванович! Я тут!
Прямо перед ним, в тамбуре мягкого вагона, стояла высокая девушка в белом платье, в синей, небрежно брошенной на плечи косынке и в белых открытых туфлях. Блестя глазами и улыбаясь ярким красивым ртом, она протянула вперед кожаный чемодан и затянутый ремнями клетчатый портплед.
— Ну что же вы? Берите! — весело и требовательно сказала девушка.
— Лиза! Это вы, Лиза! — закричал Глеб Иванович.
Прижав локтем цветы, он бросился к вагону, принял из рук девушки вещи и остановился перед ней, счастливо улыбаясь, растерянный и взволнованный. Он не знал, что ему делать с помятым букетом, вертел его в руках и робко смотрел в смеющиеся глаза Лизы.
— Ну, здравствуйте, Глеб Иванович! — сказала Лиза.
Она подала ему руку, и он застенчиво протянул девушке торчащие во все стороны цветы:
— Это вам, Лиза, наши, степные...
Лиза удивленно подняла брови, прикусила губы, чтобы не засмеяться, и взяла цветы.
— Спасибо, Глеб Иванович, вы не забыли мою любовь к цветам.
Так они стояли, обрадованные и смущенные, еще не зная, о чем говорить и что надо делать, но в это мгновение дежурный по станции подошел к висящему на столбе рельсу и ударил по нему гаечным ключом.
— Боже мой! — закричала Лиза.— Звонок! Там, в вагоне, у меня еще коробка и саквояж!
Она, прижимая рукой цветы, побежала в вагон и тотчас же вышла с желтой круглой коробкой и маленьким саквояжем.
— Теперь все, можно ехать,— весело сказала она.— Ведь вы живете где-то на хуторе? Мне Катюша писала.
— Да, да,— засуетился Глеб Иванович,— пойдемте, Лиза. Мы сейчас поедем. У меня тут лошадь стоит.
Провожаемые любопытными взглядами скучающих пассажиров, они пошли к двуколке, и Глеб Иванович стал запрягать жеребца.
— Я быстро,— бормотал он, затягивая чересседельник.— Только надо коня попоить. Это недалеко, вон у того колодца.
— Почему вы меня не спросите, как я доехала? — спрашивала Лиза.— Мне все говорили, что добраться до вас — это подвиг.
— Да, я знаю,— улыбался Глеб Иванович,— дорога далекая, духота, скука...
Он привязал к задним рессорам Лизин чемодан, бережно накрыл его плащ-палаткой, уложил картонку и саквояж и помог Лизе сесть в двуколку. Подъехав к колодцу, Глеб Иванович напоил жеребца, взнуздал его и сел рядом с Лизой.
— Можно ехать,— сказал он,— а то жарко будет.
Они выехали в степь.
Глеб Иванович смотрел на Лизу, ощущал на своей руке, выше локтя, прикосновение ее маленькой энергичной руки, видел брошенные на колени девушки желтые венчики донника и стебли полыни и сквозь горьковатый и резкий полынный запах вдыхал тонкий аромат духов.
6
Они долго молчали.
Чем пристальнее Глеб Иванович всматривался в Лизу, тем более замечал в ней те привлекательные черты живости и милого лукавства, которые так нравились ему тогда, пять лет назад. Да, конечно, это была та самая Лиза, веселая и ласковая девушка, непосредственная и немного наивная, может быть, чуть-чуть эгоистичная, но честная и хорошая.
Правда, в ней как будто появились слишком подчеркнутые признаки модницы — эти дорогие духи, чересчур старательно подкрашенные губы — всего этого не было тогда.
Однако не это огорчило Глеба Ивановича, хотя и это не очень понравилось ему. Огорчило и удивило его другое: то, что в лице и в глазах Лизы появилось какое-то почти неуловимое выражение усталости и испуга. Этого выражения никогда не было у нее, и оно удивило Глеба Ивановича.
Он искоса посматривал на сидящую рядом Лизу, слышал, как она смеется, видел ее смеющийся рот и слегка прикрытое темными волосами маленькое ухо, но вдруг замечал, что Лиза, когда он начинал говорить, умолкала, слушала его, улыбаясь, а потом вдруг тускнела, на мгновение поворачивалась к нему, и в глазах ее появлялось то странное выражение, которое удивило Шевалдина.
Глеб Иванович все время порывался спросить у нее о самом важном — где она была в сорок пятом году и почему не писала ему, но каждый раз, как только он хотел спросить ее об этом, Лиза, очевидно, понимая намерения Глеба Ивановича, незаметно отвлекала его каким-нибудь пустяковым вопросом.
— Как же вы тут живете, Глеб Иванович? — спросила Лиза, когда они поднялись на покатый холм и поехали по ровной степной дороге.— Не надоело вам сидеть в глуши и возиться с чужими ребятишками?
— Нет, Лиза, не надоело,— усмехнулся Глеб Иванович.— Я всегда любил деревню, вы знаете. Работы тут непочатый край.
Она повернулась к нему:
— Катенька писала мне, что вы получили временное назначение и собираетесь переезжать в город...
— Нет, это не совсем так,— серьезно заговорил Глеб Иванович.— Мне, действительно, предложили считать себя на временной работе, но я уже не могу покинуть свою школу. Слишком много тут начато мною, теперь уже поздно уходить.
— А Катя? — спросила Лиза.
— Что — Катя?
— Ведь вашей дочери одиннадцатый год, ей надо учиться.
— Она учится в Сочи, во втором классе. Осенью я возьму ее сюда.
— Я знаю. Катенька недавно прислала мне фотографию и написала, что собирается ехать к папе...
— Да, она будет учиться в нашей районной школе.
— А дальше?
— Дальше видно будет...
