Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
Не прошло и нескольких дней, как за кулисами труппы «Шуйюнь» появилась шицзе Цуй из Нанкина, облепленная маленьким детьми. Только узнав об этом, Шан Сижуй первым делом отправился к Шан Луншэну. Тот, впрочем, прятался у себя и брата внутрь не пустил, а из его комнаты доносился женский голос. Нынешний визит брата в Бэйпин с самого начала показался Шан Сижую странным: тот остановился в городе пожить на какое-то время, и Шан Сижуй начал подозревать, что приехал он из-за женщины. Он украдкой вздохнул о Сяо Лай и смиренно уселся в саду, не смея даже смотреть по сторонам. Немного погодя Шан Луншэн вышел, судя по виду, он куда-то спешил. Шицзе Цуй прибыла в Бэйпин с детьми, и всем было ясно, что с Ли Тяньяо случилась беда.
Волосы у шицзе Цуй были растрепаны, дети ее походили на попрошаек – выглядели они так, будто спасались бегством. Шицзе Цуй не проронила ни слезинки, только все бормотала себе под нос, что не ожидала. Не ожидала, что выйдет замуж за Ли Тяньяо на спор, что за десять лет брака у них не будет ни одного спокойного дня без ссор и что в момент страшной опасности[70] он пожертвует собой, чтобы защитить ее.
Ли Тяньяо погиб напрасно: семья его уже сбежала из Нанкина, но по дороге столкнулась с горсткой раненых японских солдат. Полагаясь на свои навыки кунг-фу, он бросился прикрывать жену с детьми и получил пулю в лоб от японцев. По пути в Бэйпин шицзе Цуй сполна испила горькую чашу несчастий: самая младшая ее дочка безвременно почила. К счастью, им встретился Цяо Лэ, приближенный к наставнику Цзиню мастер игры на цине, который взял их с собой. Только благодаря ему всей семье удалось избежать гибели. Рассказывая о случившемся, шицзе Цуй все же не сдержала слез и разрыдалась на груди братьев Шан. Шан Луншэн с шицзе Цуй выросли вместе, а с Ли Тяньяо старший господин Шан ладил особенно хорошо, и теперь даже по щекам этого выкованного из железа мужчины потекли обжигающие слезы. Побагровевший Шан Сижуй вскочил на ноги:
– Ли-лаобань правда погиб?! Шицзе, ты наверняка обозналась! Он же прекрасно владел кунг-фу! – И с этими словами он откинул полы своего чанпао. – По какой дороге вы пришли? Я пойду его искать!
Но тут Шан Луншэн крепко ухватил его и не пускал:
– Сань-эр! Не вмешивайся!
Глаза у Шан Сижуя покраснели от слез, всхлипывая, он проговорил:
– Но ведь кто-то должен забрать его тело!
Услышав эти его слова, старшие дети Ли Тяньяо разрыдались в голос.
Труппа «Шуйюнь» надолго погрузилась в молчание, всех ее членов окутала скорбь. Никто не знал, какая участь ждала их старых друзей, оставшихся в павшем Нанкине. Шицзе Цуй рассказывала, что японские солдаты прямо на улицах города убивают всех без разбору, к тому же сейчас уже конец декабря, и пусть в Нанкине не так холодно, как в Бэйпине, посреди резни, без еды и одежды пережить зиму было практически невозможно, пожалуй, спастись можно было только чудом. Оказавшись в труппе «Шуйюнь», шицзе Цуй точно вернулась в родительский дом, обычно острые на язык и своекорыстные актеры вели себя с ней необычайно ласково, отвели мать с детьми помыться и поесть, в общем, окружили заботой. Братья Шан разместили вдову с детьми и собрались щедро отблагодарить Цяо Лэ, охранявшего тех в дороге. Цяо Лэ объявил, что рассорился с наставником Цзинем, вот и решил в одиночестве отправиться в Чунцин, а по пути заглянуть в Бэйпин, чтобы отведать обжаренные в кипящем масле говяжьи желудки да повидать старых друзей. Охваченный злостью, он по странному стечению обстоятельства спас жизни шицзе Цуй и ее детей, заслуга его не подлежала сомнению. Однако он не только не желал награды, но и, напротив, вытащил книгу и вручил ее Шан Сижую, превратившись в посланника:
– Твой наставник Цзинь попросил меня передать следующие слова: время сейчас особенно неспокойное, и тебе, паренек, лучше всего передохнуть от оперы. Здесь деньги на размещение для труппы «Шуйюнь». Ну а если не желаешь оставить сцену, пусть пойдут на дорожные расходы, почему бы труппе «Шуйюнь» не отправиться в Чунцин? Все, что касается театра и жилища, наставник Цзинь уже устроил.
В третий раз перед Шан Сижуем возникало «Весеннее зерцало грушевого сада», и с каждым разом все более изощренными путями. Должно быть, Цяо Лэ уже пролистал ее украдкой, описанные в книге эротические сцены заставляли краснеть, и когда Шан Сижуй открыл ее, смущенный Цяо Лэ отвернулся. И вновь ему попалась страница с совместной фотографией с Сюэ Чжичэном, в разворот был вложен чек с печатью члена комитета Лю. Сумма на нем значилась немаленькая, Шан Сижуя она не обидела бы. Шан Луншэн тоже увидел чек и пристально взглянул на брата, ничего не говоря.
Шан Сижуй закрыл книгу и вернул ее:
– Затрудню вас просьбой, вы уж передайте наставнику Цзиню, что все, описанное в книге, ложь, ничего из этого я не делал. От оперы я отдыхать не намерен и в Чунцин не поеду.
Цяо Лэ книгу не принял, на лице его отразилось понимание.
– Дружок Шан, я по «грушевому саду» брожу всю жизнь, каких только людей искусства в Поднебесной не встречал на своем пути. Что ты за человек – благовония ли источаешь или разит от тебя тухлятиной, – я с одного взгляда вижу, мне и говорить ничего не надобно. В то, что здесь накорябано, не только я, но и наставник Цзинь не верит. И все же, раз такое дело – буду говорить с тобой начистоту, это воля не Цзинь Бо-эра, а господина твоего названого отца. Не желает он верить в эти необоснованные слухи. – Он повернулся к Шан Луншэну и понизил голос: – А слухи ходят очень нехорошие, само собой, любовными историями никого уже не удивишь, но плохо то, что здесь замешаны японцы. Теперь все болтают, что названый сын члена комитета Лю переметнулся к японцам, ну куда это годится? Все равно что по самому больному старика ударить! Не лучше ли уехать в Чунцин, сохранить старику его доброе имя, да и дружку Шану это позволит скрыться от пересудов. Пройдет годков три-пять, война закончится, он и вернется. Старший господин Шан, вы уж поговорите с братом, из-за чего здесь вообще упрямиться!
Впрочем, Шан Сижуй не стал дожидаться, когда
